Вериги

22

Вериги

(рассказ описывает реальные события)

Максим читал про вериги, но не знал для чего некоторые святые их носили? Что они давали душе православного и почему ношение вериг перестало практиковаться в современной аскетике? Эти вопросы он пришёл обсудить к монастырскому духовнику.
Схиархимандрит Василий, внимательно выслушав его, сказал.
— Сделай себе вериги и сам всё узнаешь. Принесешь их мне. Я их освящу будешь носить, только чтобы никто знал.
— Это будет несложно, о. Василий, — ответил Максим, — у меня послушание в гараже, ночью я там один. Никто ничего не увидит.
О. Василий благословил Максима и Максим ушел.
Поздно вечером, заперевшись изнутри, Максим приступил к работе.
Порывшись в металлоломе нашел толстую цепь, два стальных прямоугольника и, в довесок ко всему, тяжелую цепь на опоясание. Тщательно вымыл металл в тазу просушил его на батарее и включил сварку.
«Если варить в помещении,» — подумал Максим, — «дыму будет много, но если варить на улице отблески от сварки в темноте за километр видны будут, а любопытные мне сейчас ненужны».
К утру он закончил работу.
На стальные прямоугольники наварил кресты. К краям прямоугольников наподобие монашеского параманда укрепил четыре цепи. Пояс изготовил отдельно. Он получился наподобие ремня с пряжкой.
Примерив, укоротил нижние цепи на веригах чтобы не так сильно звенели болтаясь при ходьбе и пришлось переделывать заново замок на поясе.
Утром духовник встретил Максима оживлённо возбужденный.
Когда Максим развернул перед ним плоды ночного труда, отец Василий взял в руки новоприготовленные вериги, развернул их и радостно сказал:
— Сегодня ночью я видел их, они были все в огне!
Потом схимник помазал вериги и железный пояс Максима освященным маслом, одел их на голое тело Максима; сверху одел старую армейскую рубашку, а в руку вложил необыкновенно толстые монашеские четки-сотку.
— Носи эти вериги, рубаху и четки теперь всегда. Никогда их не снимай.
— Даже на ночь? — спросил Максим.
— Даже на ночь, — ответил о. Василий, — сейчас я тебе кое-что покажу.
О. Василий достал из под кровати старую сумку и развернул серый матерчатый сверток, Максим увидел вериги старой кузнечной работы, кованные.
«Пожалуй, по весу не менее моих будут,» — с внутренним вздохом подумал Максим. Ему стало немного неприятно от того, что о. Василий открыл ему тайну своего подвига.
— Я их восемь лет носил, — сказал о. Василий, — а сейчас уже не могу. Стар стал.
О. Василий завернул вериги обратно в ту же материю и задвинул сумку под кровать.
— А что мне делать батюшка, если кто-нибудь из братии, случайно прикоснувшись ко мне, услышит на мне звон цепей? — спросил Максим.
Его всерьез беспокоил этот вопрос.
Он не хотел привлекать к себе внимание, и получил от о. Василия смутивший его ответ.
— Не знаешь что говорить в таких случаях?! Скажи, что это — ортопедический корсаж.
Максиму стало неприятно на душе.
Служение Христу и ложь не могли совместиться в душе Максима между собой, но с духовником обители разве мог он спорить, простой послушник?
Максим смутился, но ничего не сказал.
Взяв бла
гословение пошел на дневное послушание.
С этого дня началось его трудное время.

Десятки раз в день жгущая боль от вериг заставляла его едва ли не каждые полчаса говорить самому себе:
— Всё!!! Не могу больше! Это невозможно вынести. Такие сильные боли…

Но через минуту ободрял себя:
— Потерпи еще хоть с пол часа. Может, Бог даст терпение, и ты выдержишь еще и сегодняшний день.
Максим перестал спать ночами.
Стоило ему лишь прикоснуться к постели спиной или грудью, как резкая, острая боль от вериг мгновенно лишала его сна. Он едва-едва удерживался от того, чтобы не стонать на всю братскую келью…
Вместо отдыха ночи превратились для Максима в непрерывную Голгофу, а утром нужно было идти на послушания.
Для того чтобы хоть как-то, но давать телу отдых в постели Максим в течении всей ночи держал грудь и живот на весу, жестко опираясь на выставленные вперёд локти в полулежащем состоянии, а во время долгих монастырских богослужений он думал только об одном: «Только бы выдержать, только бы не упасть на пол до конца службы»…
Через неделю Максим начал замечать внутри себя первые духовные последствия ношения вериг.
Во-первых, ему уже не приходилось, как прежде, принуждать свой ум к молитве. Жестокая боль сама заставляла его почти непрерывно всеми чувствами взывать ко Христу:
— Господи, помоги…
— Господи, не оставь…
— Господи, помоги мне выдержать эту пытку хотя бы еще один день…
Ночами он тоже почти непрерывно молился, забываясь лишь на короткое время. Но, к немалому удивлению своему, наутро чувствовал себя выспавшимся.
Во-вторых, он уже не мог пустословить.
Когда братия рассказывали друг другу анекдоты или смешили друг друга, Максим, едва-едва не теряя свое сознание от боли, думал только обо одном:
— Господи, не оставь меня…
Ему было не до веселья.
В-третьих, Максим понял, что выдержать боль от вериг, без помощи Бога — невозможно.
Самым же удивительным и неожиданным для него оказалось то, что вериги вдруг неожиданно «ожили» на теле Максима и «заговорили» внутри его души.
Впервые это произошло в трапезной монастыря, когда кто-то из братии начал громко осуждать чей-то грубый греховный проступок.
Максим тоже хотел было раскрыть свой рот и сказать, что так поступать нельзя, но вдруг вериги с неожиданной силой так крепко сдавили его грудь, что он едва-едва не подавился супом.
— А ты-то чем лучше других? — услышал внутри себя Максим чей-то пугающе отчетливо прозвучавший внутри него голос.
В другой раз вериги приподняли его над его кроватью и так, какое-то время держали на весу. И опять, чей-то пугающе отчетливый спокойный голос спросил Максима:
— Можешь ли ты вырваться из этих цепей? Не намного ли крепче они твоего тела?
— Не могу. Скорее тело моё распадется на куски, чем порвутся цепи, — ответил Максим.
— Знай, — сказал Максиму голос, — любовь Бога к тебе бесконечно крепче любых цепей. Христос никогда не отдаст тебя врагу. Главное, ты сам не отступай от Иисуса Христа.
После чего вериги отпустили Максима на его постель.
Все, казалось, было хорошо.
Молитва Максима невольно стала непрестанной, пустословие ушло, а голос говорил ему о крепости любви Бога. Вериги один раз помешали ему осудить, в другой раз когда он обнял больного друга с вериг потекла вода, но однажды ночью с Максимом произошло нечто ужасное. Три блудных осквернения в полусне за одну ночь!
Ничего подобного ранее с Максимом не происходило никогда!
Какой-то частью души Максим понимал, что причиной его ночных осквернений было то что он стал носить вериги.
Вечером, как только выдалось свободное от послушания время, он пришел к схиархимандриту Василию.
— Ты смотри у меня!!! Чтобы этого больше не повторялось! — выслушав Максима грозно сказал ему отец Василий.
Максим вышел из кельи духовника в крайнем смущении.
«Да как у него язык повернулся сказать такие безумные слова?!» — с великой горечью думал Максим, — «Осквернения происходят во сне. Как сделать чтобы они не повторялись?!»…
Осквернения, впрочем, ушли так же неожиданно как и пришли. Но спустя месяц с Максимом произошло то, чего он более всего опасался. По монастырю разлетелся слух о том, что он носит вериги.
Один из послушников фамильярно хлопнул Максима по спине и по всей комнате, в которой находилось ещё и другие рабочие звонко разнесся звон металлических цепей…
— О! — потирая ушибленную руку уважительно сказал ударивший его по спине послушник, — да ты никак вериги носишь пудовые… Уж больно тяжелы!
Максим, смущённый, ничего не ответив, вышел из комнаты в которой работал, не окончив начатую им работу.
Два дня он ходил как в воду опущенный.
Знал он, что в мужском монастыре слухи разлетаются также быстро как и в монастырях женских.
Максим ждал вызова к игумену с неприятным разбирательством и он не понимал как он должен был правильно себя вести?
Если сказать что его благословил носить вериги духовник, то игумен просто выгнал бы его из обители потому что у него были остро враждебные отношения со схиархимандритом Василием. А Максим очень и очень не хотел с кем бы-то ни было ссориться. Он с малых лет на дух не переносил ссор, обид и разбирательств.
Прошло полтора месяца.
К игумену его не вызвали и с расспросами никто не подходил.
Всегда хмуро сосредоточенный и молчаливый, он никого не располагал к разговорам с собой. Максим притерпелся к веригам и иногда даже переставал замечать их на себе, но на душе было тревожно.
Что-то подсказывало ему что он идёт неправильным путём и что духовник обители не был духовным человеком. В душе зрел протест против прежде безоговорочного авторитета отца Василия.
Сомнение в том, что он напрасно слушается схиархимандрита Василия у него перешло в уверенность и окончательно окрепло после одного из разговоров с его другом, москвичом Андреем.
Андрей зашёл к Максиму в восторженном восхищении от своего последнего визита к схиархимандриту Василию.
— А ведь правда, про вашего духовника даже в Москве многие говорят, что он прозорливый! Не успел я с Диной переступить порог его кельи, как он нам тут же сказал, что над нами Небесные венцы! И что нам надо с ней непременно вскорости обвенчаться в Церкви!
— Постой! — Максим, знавший что Андрей был женат на другой, слегка оторопел, — с какой такой еще Диной?!
— Да ты знаешь, Максим, я тут два месяца назад такую женщину встретил!!! Как только я её первый раз увидел, то сразу же понял, что это любовь с первого взгляда. Мы оба сразу же крепко полюбили друг друга. Но у нас пока сложности. У Дины четверо детей от первого мужа, и живет она на жилплощади мужа в Москве…
— Ты ничего не перепутал? — прервал его восторженную речь о своей возлюбленной Максим, — что-то мне не верится, чтобы наш монастырский духовник мог благословить тебя на брак с женщиной, у которой четверо детей от первого мужа…
— Ты что? Максим.., зачем мне врать!? Дина сейчас здесь. Я тебя с ней завтра познакомлю; она прекрасный человек. А с мужем своим Дина не венчана, он злой и жестокий. Его даже собственные дети не любят…
— Подожди, Андрей, — Максим начинал медленно закипать, — ты в своем уме?! Я тебе просто скажу: ты знаешь, сколько переломанных судеб я уже видел после разрушения семей, и, тем более, если у них есть дети? Сколько лет Дина прожила со своим мужем, родив ему четверых детей?
— Четырнадцать, — немного оторопев, глядя на возмущенный вид Максима, ответил Андрей.
— Ты еще молод, Андрей, а я жизнь прожил. В чужие семейные отношения нельзя вмешиваться так, как это хочешь сделать ты. Как бы тебе ни нравилась Дина, но ведь у её детей есть их родной отец. Ну и что, что они не венчаны, что это меняет?! Дети останутся без родного отца. Мужик останется один… и ещё не известно как сложится его жизнь, когда жена с детьми уйдет от него.
— Да он её вообще не любит! — стал оправдать свою страсть Андрей.
— Ты знаешь, что я тебе скажу, — Максим едва-едва сдерживал себя чтобы не ударить по лицу своего старого товарища, — дурак ты влюбленный!!! Запомни раз и навсегда: на чужом горе ты никогда своего счастья не построишь!!! Сейчас у них сложности, потому они и говорят друг другу что не любят, а потом мужик, оставшись один, может попросту сломаться или спиться… Мужики тяжело переносят разрушение семьи… Зачем тебе лезть к ним? Господи! Четверо детей!!! Да чем вы вообще думаете, головой или причинным местом?
— Я что-то не понимаю, Максим, ты что — умнее своего духовника?!
— Он вас хоть спросил кто из вас в браке, а кто нет?
— Да нет. Ничего он не спрашивал. Зачем ему спрашивать? Ведь все же знают, что он прозорливый. Дину он вообще первый раз увидел.
— Андрей, неужели до тебя не доходит, что ты неправ?
Андрей молчал. Максим ушел за шкаф и, не выходя оттуда, сказал Андрею:
— Андрей, не приходи ко мне больше. Я не хочу тебя видеть. Ты видишь только свою страсть к Дине как женщине, а до её мужа и до её детей тебе и дела никакого нет. Пока не расстанешься с Диной, в мою келью больше не заходи…
Спустя полминуты Максим услышал звук закрывающейся за Андреем двери.
— Господи!!! Какое безумие!
Максим упал на колени перед иконами за шкафом, и горькие слезы потекли из его глаз:
— Господи!!! Вразуми его! Какая муха его укусила? Ведь Андрей добрый хороший человек. Неужели он настолько ослеп от блудной страсти, что стал не способным видеть даже то, что ясно ребенку?
— Что ты переживаешь за него? — услышал внутри себя Максим чей-то спокойный и чистый голос, — сейчас время его падения; но придет время — и Я Сам его спасу.
На душе Максима стало от этого голоса неожиданно легко и спокойно.
А вечером к Максиму пришел ответственный за баню трудник Валерий.
— Максим, иди в баню, ты два месяца в бане не был. Там все готово. Ближайшие два часа твои. Можешь мыться спокойно, тебя никто не станет беспокоить.
— Хорошо. Сейчас найду полотенце и приду минуты через три, — ответил Максим.
В бане Максим, тщательно запер за собой на два крючка дверь, снял с себя одежду.
Положил в заранее приготовленный пластиковый пакет старую армейскую рубашку и четки, благословленные ему духовником обители.
В его душе созрело четкое и ясное решение, которое оставалось лишь довести до конца. Сняв вериги, Максим осмотрел тело.
«Мда… Зрелище не для слабонервных,» — вздохнул Максим, разглядывая кровавые, гнойные кровоподтеки на плечах и груди. Стараясь не задевать мочалкой язвы, помылся.
При снятых веригах он испытывал истинное блаженство.
Тело его впервые отдыхало после круглосуточных мук… В душе Максима происходила борьба.
Тело его, глядя на вериги, кричало: «Убери их, я не могу их более терпеть,» — душа не знала что делать, а дух молчал.
В немалой печали Максим одел вериги на тело и едва-едва не закричал от жестоко обжигающей боли. Вода размыла раны и сделала их особо чувствительными к свежим прикосновениям металла.
Максим, выйдя из бани, нашел послушника Олега.
— Олег, возьми этот пакет и, не разворачивая его, отнеси прямо сейчас к схиархимандриту Василию. Он сам все поймет. Скажи ему, что я возвращаю ему его вещи обратно.
— Хорошо, отнесу, — сказал Олег, — я как раз к нему и иду, — Олег взял у Максима пакет и ушел к отцу Василию.
Отдохнув в своей келье Максим поднялся на третий этаж монашеского корпуса к иеромонаху Пахомию. Отец Пахомий не был его духовником и по возрасту был ему ровесником, но Максим не мог без совета со священником отказаться от вериг.
— А, Максим. Заходи, — о. Пахомий был немного удивлен приходу Максима в столь позднее время; было уже начало ночи.
— Отче, я хотел у тебя благословение взять… — не совсем уверенным голосом начал свою речь Максим.
— На что? — о. Пахомий, как всегда, улыбался своей простецкой улыбкой. Вот эта-то его простота и придала Максиму смелости.
— Я хочу вериги с себя снять и выбросить их в монастырский пруд.
— Какие вериги? — искренне удивился о. Пахомий.
— Да духовник обители благословил мне носить вериги, а я сегодня напрочь утратил к нему свое доверие. Вериги мои, я их сам сделал; вот хочу с вашего благословения от них избавиться…
О. Пахомий помолчал. Походил по келье. Потер задумчиво бороду и сказал:
— Духовного отца, по правилам Православной Церкви, себе выбирает само чадо, а не духовный отец. Если чадо хочет уйти от духовного отца, то даже Священный Синод не имеет права препятствовать ему в этом. Таковы правила Церкви, — потом, немного помолчав, добавил, — прежде чем выбрасывать вериги, принеси их мне, я хочу на них взглянуть…
— Хорошо, батюшка, я прямо сейчас их принесу, — сказал Максим и ушел в свою келью.
Когда он принес о. Пахомию снятые вериги и подал ему их лежащими в пластиковом пакете, то о. Пахомий, не разворачивая пакета, взял их в левую руку, а правой благословил.
— Тяжелые! Как сходишь на пруд приходи ко мне. У меня чай хороший есть.
— Хорошо отче, я быстро.
Подойдя к монастырскому пруду, Максим вытащил из пакета своего мучителя и с силою бросил вериги в воду.

Написать письмо или оказать помощь автору