Володя странник

16.jpg

Володя странник

(рассказ описывает реальные события)

С Володей мы знали друг друга задолго до того, как он начал странствовать. Мы вместе работали в заповеднике. Он всегда был откровенен со мною, но тайну его души постичь я так и не смог.
Я пытался выяснить у него какая сила принуждала его годами ходить по сложным, действительно опасным, маршрутам, но судя по всему — он и сам не знал ответа на этот вопрос.
Какой-то независящий от его воли дух загонял его порою в такие места, что я и сам ходивший по горам немало, не раз ругался на Володю по старому знакомству, без особых церемоний:
— Идиот!!! Да зачем же ты пошел через Алдан? (название перевала изменено) Там же рядом была безопасная тропа!
— Не знаю, — отвечал мне он, — когда я куда-то иду, то не могу выбирать дорогу. Кто-то другой ведет меня туда, куда я и сам знаю, что идти туда нельзя.
Родом он был из местных, наполовину алтаец. Горы во многих случаях знал много лучше, чем знал их я. За день умудрялся проходить немыслимые для человеческих сил расстояния.
Нередко спускался с гор похудевший, еле-еле стоявший на ногах от усталости и ночевок под открытым небом.
Не только штаны его, но даже и рюкзак нередко бывали на нём изодраны в клочья о горный кустарник и о карликовую берёзу, идти по зарослям которой, это такое дикое мучение о котором знают лишь те кто сам по этим зарослям ходил.

16а.png

В среде егерей заросли горной карликовой берёзы мы назвали «яйцерезка» 🙂 потому что если уж находился какой смельчак что решался идти по этим зарослям пусть даже и несколько метров, то при этом ему было весьма сложно уберечь мужское достоинство от повреждений.
Володя же проходил километры по ней… это был натуральный кошмар!
Из всех подвижников что я знал лично, Володя странник, без всякого сомнения, нес наиболее тяжелый подвиг, выходящий за рамки нормальных возможностей человека.
Психика его была стабильной. Рассуждал здраво. Мне нравилось общаться с ним и в тягость он мне не был около шести лет. Но с годами — он изменился до неузнаваемости, но об этом позже.
Я нередко менял его рюкзак и одежду, потому что пользоваться ими было после его безумных походов совсем невозможно и снабжал его всем необходимым в его дальнейший путь.
Иногда даже бывало так, что я (как будто) заранее знал, что он придет. Жарко натапливал в своей избушке и готовил еду намного больше, чем мне бы потребовалось одному.
Возможно, его неимоверно трудный подвиг был кому-то нужен, и кто-то невидимый заботился о том, что бы его в моем доме всегда встречало тепло и обильное угощение.
Первые годы своих странствий он молился Богу, думал о Боге. Рассказывал мне о том, что в горах у него бывают откровения о том, что мир возник не случайно что мир точно создан Богом.
Поэтично, с присущим ему алтайским мягким тонким юмором он рассказывал мне о своих трудностях во время путешествий.
Говорил и о том, что видит благодать Божию в Небе над теми сёлами, где в те времена тогда еще только-только начинали восстанавливать прежде осквернённые порушенные православные храмы.
На мои замечания о том, что видеть благодать в воздухе духовно опасно, внимания он не обращал.
Обычно он отдыхал у меня не более двух дней, а потом вновь отправлялся в путь, хотя я никогда не гнал его, потому что я жил один и он мне своим присутствием не мешал.
Два года он ходил по горам Алтая, а потом сменил тактику и начал путешествовать по всей России: пешком, автостопом и на электричках.
Хабаровск, Москва, Екатеринбург, Киев — где он только не был. Зимами жил в городах.
Иногда его прибежищем на зимнее время становились городские канализационные колодцы, где на трубах он устраивал свой ночлег.
Днем отогревался в подъездах, потому что в те времена автоматические двери только-только еще начинали входить в моду.
Однажды он прожил на неотапливаемой чье-то брошенной даче два месяца зимой, питаясь льдом и не варенным рисом все это время. Спал под двумя матрасами.
Иногда из его рассказов я ясно понимал, что мы плохо знаем возможности человеческого организма. В тех условиях в которых он по временам жил, я не выжил бы и трех дней.
Наконец он обморозил себе конечности и стал инвалидом.
Я неоднократно пытался пристроить его при каком-либо из местных храмов, чтобы он работал там сторожем. Все-таки крыша над головой будет, одежда, помощь от прихожан и приличное питание.
Иногда он слушался меня и некоторое время жил при храме. Но это продолжалось недолго, после чего он вновь и вновь уходил в странствия.
Очевидно, тот дух, что имел над ним власть, не давал ему долго жить в одном месте.
Однажды, очередной раз сбежав с хорошего места, он появился у меня после почти шестидесятикилометрового однодневного пешего перехода поздно вечером.
Я поставил на стол всё сытное что у меня было и затопил баню. Но, к моему удивлению, он поел, поменял кое-что из одежды, наскоро починил порванный рюкзак, уложил в него взятые у меня продукты и засобирался в дорогу.
Я ему говорил, что через час можно пойти в баню, пропариться как следует, и утром пусть хоть в три или четыре утра, его воля — никто не будет держать, пусть идет куда хочет.
Для него в то вечер это было сильным искушением.
— Знаешь, Сергей, — сказал он мне, когда я вышел проводить его на асфальт, — мне сейчас каждая клеточка моего тела буквально кричит: «Останься, помойся в бане, отдохни ночь», — но я не могу остаться, мне надо идти дальше в ………… — и он назвал населенный пункт, в 20 километрах находящийся от того места, где мы были.
— Но зачем, зачем тебе это нужно? Что это тебе даст? Останься… (начинался осенний дождь)
Я видел, что он еле-еле держится на своих ногах от усталости.
— Я не знаю зачем.
Весь внешний вид его говорил мне, что он изможден до предела.
Но так я и не смог тогда уговорить его остаться у меня отдохнуть на ночь.
.
А спустя два года после этого случая, во время очередной встречи с ним он признался мне что он не может молиться в дороге.
— А как же молитва Иисусова? — спросил я его.
— Не могу. Ни одной молитвы не могу прочесть. Хочу, но не могу.
— А когда ты в последний раз исповедовался и причащался?
— Года полтора назад, — подумав ответил он.
Долго убеждал я его в том, что поступать так нельзя, что без причастия лучше он не станет.
Наконец он послушал меня исповедовался, но по какой-то пришел в храм с надетым на голову женским платком. Его в таком виде исповедовали.
Когда же он подошел к Святой Чаше, священник трижды просил его снять со своей головы платок, как знак уважения к Святыне. Володя наотрез отказался и священник не допустил его к Причастию.
Вместо причастия ему дали просфору из Алтаря. Потом он мне рассказывал (дело происходило на какой-то лесной поляне), что когда он хотел съесть просфору, какая-то невидимая сила выбила у него её из рук, свалила на землю и начала с неистовой силой катать его по земле.
По его словам, он еле-еле унес ноги с той поляны.
Я его спросил: «Ты кого-нибудь видел там на поляне?», — он ответил: — «Нет, я никого не видел, но чувствовал как кто-то сильно ударил меня в живот, а потом такое началось, что и вспоминать теперь страшно».
После этого случая, вместо того, чтобы ходить по дорогам, как он делал это прежде, он стал бегать по ним.
Знакомые водители рассказывали мне, что он обычно бежал по дороге, выставив перед собою поднятые вверх и согнутые в локтях руки на которых давно уже не было ни кистей ни пальцев потому что он отморозил их в одном из безумных своих походов.
На предложения водителей жалевших его и приглашающих подвезти (видно же было, что очень торопится куда-то человек), он отвечал неизменным отказом.
Вид у него в те годы был уже как у безумного. После этого он заходил ко мне дважды. Спускался с гор, весь в немыслимо изодранных одеждах, как обычно, изможденный. Рюкзак как прежде он уже не брал с собой, но шёл так — без всего.
Отмыл я его в бане, одел, оставил у себя на ночь. Что с ним случилось — не знаю, но это уже был совсем не тот человек, которого я знал раньше.
Грубый он стал, обозленный на всех. О Боге не желал ничего слышать.
Потом, до меня дошел верный слух, что он стал слаб на спиртное… В этот период я уехал с Алтая в Россию, и наши пути с ним разошлись.
.
Этот правдивый рассказ я составил в предупреждение всем тем кто думает что особый трудный подвиг может приблизить душу к Богу.
Володе я не судья — спаси его душу Бог.
Его крайне нелегкий подвиг, к моему глубокому сожалению — скорее всего так и не привел его к высоте христианского смирения.

Написать письмо или оказать помощь автору