Всадник над облаками 5 часть

Повесть «Всадник над облаками 5 часть» читает RHVoice

1пов5ч1.jpg

Глава тринадцатая
Свиток

Душе моя, прегрешная — что не плачешься?
Ты плачь, душа, рыдай всегда,
тем утешишься.
Не поспеешь ты тогда плакати,
когда приидет смерть.
Скинь одежды ты грехов своих
в покаянии.
Страдалицы кресты носят
На главах своих…
Они песни поют архангельскии…
Аллилуия.
Духовный кант
Получив на кордоне письмо от благословившего меня на работу в заповеднике священника, я, против желания своего вынужден был в феврале 92 года спешно выехать на приход при храме. Меня определили на должность сторожа и бригадира строителя в только-только начавшийся восстанавливаться храм, в большом военно-промышленном городе.
Днем я строил. Ночью сторожил и молился, имея возможность немного отсыпаться только лишь после того как в храм приходили первые люди. Сил было много. Напряженный ритм работы меня вполне устраивал и не оставлял времени на греховные дела.
Работы, как это традиционно принято в России, хоть на производстве, хоть при храмах, велись в авральном режиме, без выходных и без отпусков. Денег за свой труд я не получал никаких.
У меня было желание посвятить себя Церкви и Богу без остатка. Но чин в церкви меня не заботил. «Главное, — думал я, — искренне, бескорыстно всем сердцем служить Богу на том месте, где поставят, а уж в каком церковном чине, не мое дело, а дело Божие». На начальнические должности, Бог это видел — я никогда не стремился.
Проработав на стройке храма год, после того как моей бригадой были завершены полы и амвон в храме, мне пришлось вынести столярный станок в притвор.
Узкое и неудобное было место — около двух метров в ширину. По технике безопасности нельзя было ставить там оборудование, но другого рабочего места не было. Половину ширины притвора занимала самодельная циркулярка и строгальный станок, сваренный из железных уголков на общей станине, другая половина была оставлена как проход для рабочих.
Пришло время настилать широкими строгаными досками лестницу, ведущую на хоры (верхнее перекрытие внутри храма куда поднимается хор певчих). Я порылся в имевшемся в моем распоряжении пиломатериале и не смог найти ничего более подходящего, кроме березовой доски шириной около тридцати пяти сантиметров и длиной около двух с половиной метров. «Вот эта должна подойти», — подумал я.
Привычным движением включив циркулярку, я внимательно осмотрел доску. «Витая, — отметил я, –– когда начну строгать, непременно начнет на сухих завитках бить, но если прижимать доску к станку крепче, на пару ступеней к лестнице этой доски точно хватит».
Я положил доску на станок и начал строгать ее с одной из сторон.
Дошел до середины, и доска, как я и ожидал, начала вибрировать у меня под руками на завивающихся слоях пересохшей березы. Другого поведения я от неё и не ожидал. Я покрепче налег на пытавшуюся вырваться из-под рук доску. Но доска, несмотря на все мои усилия, начала «бить» сильнее и сильнее. Я понял что совершил ошибку, но мне уже ничего не оставалось делать, как только лечь на доску всем телом и даже животом.
Отключить станок я не мог. Если его отключить, стало бы бить ещё сильнее на снижающихся оборотах.
Прижимать доску слева и сбоку от строгального станка, где мне это было бы делать гораздо сподручнее, я тоже не мог — там впритык к станку прилегала кирпичная стена. Справа то и дело сновали туда-сюда работавшие в храме люди. «Неудобно я стою, — мелькнуло в голове, — вот если бы сбоку, а не с торца, мне было бы легче удержать и острогать непокорную сухую доску…»
В это время я увидел, как со стороны внутренней части храма сквозь кирпичные стены стал входить в притвор и клубами собираться вокруг меня движущийся плотный бело-голубой туман. Я ясно видел его глазами. Клубы залили собой всё окружающее меня пространство. «Что-то совсем необычное мне вдруг стало видеться, — подумал я. — К чему всё это»?
В этот момент раздался страшный выстрел, и доска, на которой я лежал мягким и таким чувствительным к режущим ранам животом, из-под меня куда-то напрочь исчезла! Её, после того как меня увезли в больницу нашли на следующий день в пятидесяти метрах от того места, где я работал. Сила, выбросившая непокорную берёзину из-под моих рук и живота, была столь велика, что доска, не снижая высоты своего полета, легко перелетела через бывший спортивный бассейн, в котором давно уже не было воды, и, с силой ударившись в бетонный забор, упала на землю.
Долго потом ещё работавшие в храме мужики удивлялись: ну почему доска, вылетевшая из-под меня, не разрезала меня пополам? Ведь доске просто физически было негде пролететь мимо меня? Слева вплотную к станку была кирпичная стена, снизу — станок, сверху — я, а справа от меня проходил кто-то из рабочих.
Верующему человеку, конечно же, не надо ничего объяснять — Бог спас — и все! — а для неверующих это будет лишь «необычное стечение обстоятельств», «случайность» или, в худшем случае, «поповская выдумка».
Пусть каждый оценивает то что я здесь описываю так, как подсказывает ему его разум и сердце, а я, продолжая последовательно и подробно опишу всё именно так, как это происходило на самом деле.
После раздавшегося оглушительного «выстрела» и мгновенного исчезновения из-под моих рук и из под живота пересушенной тяжёлой березовой доски правая рука моя попала на строгальный вал. После чего пальцы мои стало медленно и неумолимо, с силой затягивать вращающимися ножами в узкую металлическую щель с противным хрустом перемалывая кость за костью. И началась борьба…
Станок затягивал в себя правую кисть руки моей всё глубже и глубже, а я, упершись левой рукой в железную станину, тщётно пытался вытянуть правую из разъяренной пасти станка на свет Божий.
Станок казнил меня за грехи мои тяжкие до тех пор пока не сжевал напрочь «под самые корешки» четыре пальца, попавшие в металлическую щель слегка зацепив большой. Когда фаланги пальцев закончились, мне, наконец-то, удалось вырвать руку из под противно ревущих строгальных ножей.
Кто-то из рабочих дернул вниз за ручку электрического рубильника, стоявшего неподалеку от меня. А я стоял и громко орал, как жестоко раненый зверь, неистово и многократно ударяя себя левой рукой по плечу, искалеченной и брызжущей фонтанами теплой крови, правой руки…
— Вот так! Вот так! Вот так надо было! — орал я, продолжая бить себя левой рукой по правому плечу.
— Господи! Только не уходи от меня! Я живым в этот станок залезу! Только не уходи от меня!
— Вот так! Вот так! Вот так надо было! — и я снова, с силой бил себя левой рукой по основанию правого плеча.
Сбежался народ.
Никто не понимал почему я кричу столь странные для окружающих слова… «Господи! Только не уходи от меня! Я живым в этот станок залезу! Только не уходи от меня!», но разбираться не было времени.
Тут же подогнали машину, и на высокой скорости нарушая правила дорожного движения мы с одним из рабочих понеслись по городу в больницу.
Время близилось к вечеру.
Когда я поспешно зашёл в первую попавшую нам на пути больницу, дежурная медсестра едва не упала в обморок.
Молодая была, красивая, но видно не приходилось ей сталкиваться с таким… Кроме неё там больше никого не было. Взглянув на её лицо и на трясущиеся её руки я понял что надо ехать в другое место. Сел в машину, передавил вены в запястье на правой руке пальцами левой как можно крепче и мы поехали за реку, в более серьёзную больницу.
Встретившая меня там медсестра по русски сочувственно ругнулась, крикнула чтобы везли каталку, после чего споро разрезала на мне ножницами правые рукава свитера и рубашки. Меня раздели уложили на каталку и повезли в операционную, где (как я это понял из разговора медиков) спешно готовились инструменты для операции.
— Ну что, плотник? — ласково спросил меня молодой хирург. — Наверное, больно было?
— Да нет, — сказал я, — не больно. Я, перед тем как себе руку отхватить, только-только ножи на станке сам наточил. Острые были, как бритва. Будто знал, что для себя готовил…
Говоря это, я не врал и даже рисоваться перед женским медперсоналом мыслей не было. Ножи я действительно наточил только-только. Да и боли-то особой, когда мою руку начал с противно отдающим по всему телу хрустом пережевывать, затягивая в свою разъяренную металлическую пасть, строгальный станок, я действительно ведь почти не чувствовал. Душа моя в это время была занята совсем не станком и даже не тем, что вокруг меня в это время происходило. Я был занят в те мгновения совершенно иным, оказавшимся для меня тогда гораздо более нужным и важным, чем искалеченная рука.
Как бы то ни было, но медики, кажется, оценили мою, может быть, и не вполне уместную шутку. Вокруг меня как-то сразу всё оживилось. Сёстры заулыбались, кто-то облегченно вздохнул. Медсестра поднесла к левой руке шприц, и мне перетянули руку жгутом.
— А это еще что за лекарство? — полюбопытствовал я.
— Наркоз, — ответила медсестра, начиная плавно вводить прозрачную жидкость, — сейчас поспишь немножко.
— А я думал, мне маску наденут, — сказал я.
— Нет, — добродушно усмехнулся врач, — маски не будет, тебе и этого хватит.
— А вдруг не возьмет?.. — возразил я, но сознание мое, к моему немалому удивлению, почти мгновенно провалилось в сон.
Очнулся я уже в палате. Стояла глубокая ночь. «Надо же, — подумал я, — приснится же такое! Станок какой-то, пальцы отрезало… кошмар! Хорошо, что это был всего лишь сон…»
Для большей уверенности я потрогал левой рукой правую и наткнулся на прохладные, еще не вполне просохшие от лекарства бинты. «Нет, кажется, это был не сон», — после чего я опять уснул.
Проснулся повторно. Опять то же самое. «Надо же… станок… рука… Приснится же такое!» Но левая рука опять нащупала прохладные бинты. И я снова уснул. Очевидно, наркоз еще гулял по моей крови и время от времени продолжал отключать сознание. Проснувшись в третий раз. Вновь те же мысли… «Станок, рука…» Я потрогал правую руку. Нет, это не сон был, это была правда… И вдруг в уме заскулило противное и жалостливое: «Ну вот, ты теперь калека… На всю жизнь… Руку теперь не вернешь…»
— Господи! — громко зашептал я. — Убери от меня эту сволочь!!! Я не хочу слышать от него никакого сочувствия.
Противный голос исчез и после этой моей молитвы к Богу, он не приходил ко мне со своею жалостью никогда.
Наутро пришла медсестра с бинтами, фурацилином и еще какими-то лекарствами. Я поднялся и сел на постель.
— Лежи, лежи, — сказала мне она, — я тебе её итак перебинтую.
— Да нет, мне так удобнее будет, — сказал я и остался сидеть.
Медсестра сняла с моей руки повязку и потом почему-то стала внимательно смотреть на мое лицо. Потом на повязку, потом на мою руку и опять внимательным недоуменным взглядом на меня. Наконец я не выдержал и спросил:
— Простите меня, но я не могу понять, почему вы так на меня смотрите? Что-то случилось?
— Да ничего, — после непродолжительного молчания ответила мне медсестра и, немного помолчав, прибавила: — Я уже более двадцати лет медсестрой работаю, а ещё ни разу такого не видела. После такой травмы, как у вас, вся повязка должна быть в крови, а она абсолютно чистая — на ней нет ни капли крови…
Она раскрыла передо мной только что снятую с меня повязку. Повязка действительно была абсолютно чистая.
— Не знаю я, отчего это так, — ответил я. — Я в медицине не разбираюсь. Может, оно так и должно быть? — а сам про себя подумал: «Да сейчас на утренней службе за меня, грешника скверного, по всем храмам в городе все верующие молятся, вот крови-то и нет. Когда Бога искренне с верою просят одновременно СТОЛЬКО людей… Что можно ожидать ещё удивительного?»
Медсестра ничего мне больше не сказала. Обработала руку, наложила новую повязку, дала какие-то таблетки и ушла.
На следующее утро я спустился на первый этаж больницы, нашел то место, где с меня снимали одежду и потребовал, чтобы мне её немедленно выдали обратно. Медсестра стала упираться и что-то говорить мне о том, что если я сейчас самовольно покину больницу, то мне не выдадут больничный лист за нарушение режима. Но я начал сильно настаивать:
— Мне не нужен больничный лист и не надо никаких справок. Мне нужна моя одежда. Я хочу сегодня же выйти на работу. Мне храм восстанавливать надо.
Дежурная, видя мою непреклонность, раздраженно бросила мне требуемую одежду. К десяти часам утра я появился на пороге храма, ставшего мне родным и близким, за год моего почти круглосуточного бессменного в нём пребывания. Я тут же принялся за работу, начав таскать одной рукой какие-то доски, но к вечеру у меня поднялась температура, и пришлось лечь.
На следующий день мне позвонил хирург из больницы и указал адрес, куда я должен был ходить на перевязки, пообещав, что он договорится, чтобы мне там делали перевязки без проблем.
Через неделю он сам пришел в храм и попросил осмотреть мою руку. Повязку я несколько дней уже не носил. Он внимательно осмотрел всё со всех сторон, и мы разговорились.
— Вы знаете, — сказал он мне, — то, что с вами произошло, — это самое настоящее чудо.
Я смотрел на хирурга в полном недоумении. Ничего чудесного я не заметил. Рука как рука… Ну зажила за неделю, что в этом было чудесного?
Видя мое недоумение, врач объяснил:
— Крупные вены оказались перерезанными. А по ним должна была продолжать поступать кровь. До тех пор, пока всё не зарастет и не образуется обратный кровоток, ваша рука должна была распухнуть, как боксерская перчатка. Вам надо было лежать в больнице несколько месяцев и принимать лекарства. А у вас рука совершенно нормальная, нет даже опухоли! — и он еще раз внимательно осмотрел мою руку. Я молчал. Мне нечего было сказать ему в ответ. Потом врач предложил мне:
— Если хотите, то приходите в больницу. Я могу сделать вам дополнительную операцию, и тогда вам будет удобнее брать в эту руку сумку или ведро, — он показал мне место, где можно будет сделать дополнительный разрез на кисти руки, и прибавил: — Иногда так делают, хотя особого удобства это, конечно же, не даст. Можно заказать протез, но это дорого будет стоить.
Я отказался. Мы поговорили с ним еще немного и расстались. Дай, Господи, здоровья этому доброму человеку!
А теперь я подробнее поясню какова была причина того, что я сразу же, как только мне с трудом удалось вырвать брызжущую кровью руку из железной пасти станка, громко орал такие странные для окружавших людей слова: «Вот так! Вот так! Вот так надо было!» — и многократно бил себя левой рукой по правому плечу.
Может быть, кто-то заподозрит меня в нарушении психики во время болевого шока или даже во лжи, но я объясню, почему я так делал и говорил такие, лишь на первый взгляд, не имеющие смысла слова. Объясню, что начало этой истории было положено не в тот день когда я искалечился, но задолго до этого дня и коротко расскажу о том как события описанные в этой главе оказались связанными с некоторыми из тех событий что я описывал в этой повести в главах ранее.
В минуту когда я терял часть руки внутри меня словно сжалось и встретилось моё греховное прошлое с тем будущим что ожидает по смерти каждого из нас.

Всё во мне
Полно нечистоты…
Мрачный взор
Не может видеть Неба!
Жизнь моя —
Сплошь тёмные
листы…
Чистым никогда я,
Грешный,
Не был.

Заливаюсь горькою слезой,
Русской водкой горя не залить…
Плачу к Богу:
«Что это со мной?!
Долго ль мне в изгнании этом жить?!»

В ответ слышу:
«Свой терпи удел.
Коль есть вера —
Всё терпи от Бога.
Был Христос безгрешен,
Но терпел…
Так умей и ты терпеть
Немного»

Всё пройдёт,
Откроет Вечность двери,
Ангел Божий
Внутрь меня войдёт,
Освятит моей души
Терпенье,
Слезы покаяния
Отрёт.
Кто внимательно читал начало главы, наверняка приметил что несколько прежде чем вращающиеся ножи строгального вала, с противным, отдающим по всему телу хрустом, начали перемалывать сухожилия и кости моих пальцев, — я увидел как сквозь (метровой толщины) кирпичные стены притвора (откуда-то сверху) всё то помещение где я тогда работал заполнил собой яркий бело-голубой туман.
Он вошёл примерно за полминуты до того как доска из под меня полетела сквозь открытые двери храма через бывший спортивный бассейн. Туман этот вошел как облако, окружил всего меня с головы до ног, окружил станок и заполонил собой весь притвор храма. Это облако было удивительно спокойным. Оно так приятно действовало на душу и на моё тело, что в этом необыкновенном свете я чувствовал себя как в Раю, так мне было хорошо.
Когда же станок стал кромсать мне руку, свет окружающий меня несказанно усилился и мне показалось что я вошёл в него. Этот свет помог мне почти не чувствовать боль и он был таким утешающим, что ничто не могло бы сравниться с ним. Свет так очаровал меня, что я НИЧЕГО почти не осознавал и не видел что происходит со мной и вокруг меня. Этот свет был таким родным для меня, таким нужным, важным и близким.
Думаю, это был Сам Господь, Его Любящий меня Дух.
В этом свете, когда мне наконец удалось вырвать руку из станка я увидел перед собой руку Бога. Она была такого размера что в ней могло бы спокойно лечь два-три взрослых человека.
Рука была светлого цвета, но на ней лежал не человек, а свиток с моими грехами.
Уж не знаю как это Делает Господь, но я это много раз примечал, когда Благодать Божия особо касается души, душа начинает в сотни раз скорее соображать и понимать всё. Скорость мышления увеличивается невыразимо, но при этом не происходит информационной перегрузки.
Потом, когда я завершил обучение у отца Александра, я привык к тому что разум умеющего правильно каяться человека, может с лёгкостью (многократно) повышать скорость своего мышления. Но в тот момент, в храме, я впервые столкнулся с этой, неожиданно раскрывшейся во мне способностью мгновенно прочитывать тот объём текста, который я сам же писал в течении нескольких часов.
Это был свиток с грехами который я написал по повелению Божию за две или за три недели до несчастья случившегося со мной. То, при каких обстоятельствах и как я этот список писал заслуживает отдельного рассказа. Но об этом в конце главы.
Хочу особо отметить ещё и то что свет благодати вошёл в притвор где я начал опрометчиво строгать пересушенную берёзину за полминуты до того как случилось со мной несчастье.
О чём это говорит?
Это говорит о том что Господь заранее знал что со мной будет и что Он Сам пришёл помочь мне перенести, справедливо заслуженное мною наказание.
Также, если кто помнит мой рассказ о том как меня пьяного (за дело) избивала у магазина разъярённая толпа алтайцев и когда я тонул в «Винтах» то в те минуты я также чувствовал внутри себя особое умиротворение, особо усилившийся покой, особо яркое запоминающееся наслаждение чувством что я нахожусь в безопасности. Хотя внешние события что тогда происходили, безопасными никак нельзя было считать.
Вот это же чувство безопасности, но многократно сильнее, было у меня и тогда когда руку жевал станок.
Всего же, в моей жизни было четыре таких ярких переживания внутреннего умиротворения и высшей степени покоя и счастья, которые мне довелось испытать во время опасности для моей жизни.
О трёх я уже рассказал, но эти три случая были сущее ничто по сравнению с тем покоем о котором я коротко расскажу в главе «Полтора часа с Ангелом». Разница была в том что по времени тот незабываемо приятный покой и умиротворение что я испытывал потом в горах, при условии когда опасность погибнуть была для меня совершенно неотвратимая, я сам понимал это…, длились около полутора часов.
Для чего я пишу об этом?
Для того что бы ищущие Бога люди могли поверить в то что Бог, Он всегда рядом, всегда близ, Он печётся о всяком человеке и может помочь там и так, как никто иной не поможет.
А теперь о том при каких условиях я написал тот свиток что я видел на руке у Господа в то время когда станок праведно наказывал меня за грехи мои.

Вглядываюсь в прошлые годá,
Вспоминаю кровь и слезы лет…
Сколько раз ждала меня беда,
И вновь в Боге нахожу ответ!
.
Что случайным не было ничто!
Даже грязь пороков — пустота…
Помогли познать мне, что без Бога
Никто
не будет счастлив никогда.
Пришел я с вечерней службы из другого храма в свой храм (службы в том храме который я восстанавливал ещё не велись) заступил на ночное дежурство. Закрыл в притворе на внутренние засовы железные массивные двери, зашел в сторожку и задумался.
Помню, что долго стоял не в силах будучи уяснить что же это странное происходит внутри меня? А внутри меня происходило нечто для меня необычное, но что это было, какое-то время, я понять совсем никак не мог.
Наконец, самым что ни на есть явным образом услышал я четко прозвучавший в вечерней тишине, голос:
— Садись и пиши!
Я даже не сразу понял что надо было писать, но от неожиданности сказанного мне, по скорому нашел свой строительный химический карандаш, но вот бумаги на которой я мог бы хоть что-то записать, в моей неустроенной, состоящей лишь из одних голых каменных стен тесной сторожке, я долго не мог найти.
Наконец, после тщательных поисков, уж не знаю, каким(?) Божиим чудом, вопреки ожиданиям, раскопал я где-то в углу среди строительного хлама и мусора (в том месте не было тогда капитальных полов) увесистый рулон бумаги с нанесенной на него мелко-масштабной темно синей сеткой. На рулоне можно было писать, но только лишь с внутренней стороны рулона где бумага была светло синей и где масштабной сетки не было.
Рулон этот, что было очевидным, предназначался для автоматического самописца в каком-то неизвестном для меня техническом приспособлении. За неимением какой-либо иной у меня бумаги, я сел и начал писать на этом рулоне все те свои грехи которые я реально совершал в своей жизни, но которые я не мог подетально вспомнить не смотря на все мои усилия.
Где, при каких обстоятельствах, как я обижал людей, как именно блудил, как бил, как физически и душевно калечил людей, когда как издевался над кем-либо и всё такое прочее… всё это, словно кто-то раскрывал внутри моего сознания в ярких, самых что ни на есть достоверных для моей памяти мелких подробностях.
Я сидел и кратко, не вдаваясь в особые мелочи, документировал все то что представало перед моим внутренним взором как сделанные мною — грехи.
Писал я долго. Часа два-три, сейчас мне сложно вспомнить точное время.
Исписал я, к моему немалому удивлению, — почти весь рулон… и на утро отправился к священнику.
Понимая, что исповедь будет долгой я терпеливо ждал чтобы мне подойти к исповедному аналою последним.
Когда, наконец, наступила моя очередь исповедоваться, старый, седой, маститый, во всех прочих обстоятельствах всегда непременно выдержанный и спокойный митрофорный протоиерей, вдруг, стал буквально, чуть ли не во весь голос гневно кричать на меня в храме прямо во время службы…
— Что ты это пришел на исповедь с таким большим списком? Неужели ты не видишь что служба уже затянулась и мне пора идти домой?!
Уж не знаю, что там внутри меня происходило? Бог ли во мне был или же сам дьявол внушал мне что-то, но я подошел к аналою, решительно протянул свой изрядно измятый, грязный от строительного мусора густо исписанный увесистый рулон бумаги и твердо сказал.
— Батюшка, вы не имеете права отказать мне в исповеди…
Батюшке просто не осталось ничего иного сделать как только взять мой список и начать читать его.
То, как он читал этот список, до сих пор стоит в моих глазах как одно из наиболее ярких и сильных впечатлений в моей жизни.
Рулон прочитанных грехов моих, медленно, по мере его прочтения, опускался и складывался у ног стоящего у аналоя священника прямо на пол храма. Опускался и складывался неровными ленточными кружевами. И чем тоньше становилась та часть рулона которая оставалась непрочитанной в руках у батюшки, тем все ниже и ниже он склонялся над аналоем.
У меня было почти физически чувство что грехи мои — ложились на его старческие плечи тяжким, трудно переносимым грузом. О том что я жил в преступной среде до двадцатисемилетнего возраста, этот батюшка не мог знать. Я был в послушании на стройке храма ко времени этой памятной для меня исповеди чем-то не более двух или же трех месяцев и о подробностях своей прошлой жизни распространяться перед кем-либо не считал нужным.
Наконец, батюшка дочитал мой список. Посмотрел на меня внимательно своим жалостливым, откровенно удивленным взглядом и сдавленно сказал.
— Я не знал что у тебя была такая жизнь!
— Батюшка! — искренне вырвалось у меня. — Я и сам не знал этого. Я вроде помнил что грешил много, но в чём именно грешил, вспомнить никак не мог. Я хотел вспомнить, очень хотел, но у меня это никак не получалось. Вот, только сегодня ночью вспомнил всё в подробностях.
Батюшка прочитал надо мной разрешительную молитву и вкатил мне тяжелую епитимью сроком на год. Епитимью (как бы это ни было для меня трудно) я, по мере сил, нёс.
Вот этот-то свиток я и увидел потом на раскрытой пред моим лицом ладони! И я разом вспомнил все содеянные мною безобразные грехи где упоминались и разбитые, лопнувшие от моего жестокого удара губы несчастного Ивана-алтайца. А внутри меня была лишь одна тогда мысль, мысль не о потерянной руке, а о жуткой мерзости перед Богом о всех тех грехах что я успел сделать в течении жизни покуда был в неверии.
«ВОТ ЗА ЧТО ТЫ ПОПАЛ В ЭТОТ СТАНОК»!
Когда же я вырвал руку из еще продолжавшего вращаться, но уже отключенного кем-то из рабочих станка, я был вне себя от душившей меня крайней ярости к самому себе…
— Вот так! Вот так! Вот так! (По самое плечо надо было отрезать мне руку, а не по кисть, за все мои тяжкие мерзости, за переломанные человеческие судьбы, за грехи, что я успел натворить, за безбожно прожитую жизнь! Господи! Как же мало Ты меня наказал!)
Между тем, во время моих диких криков свет, окружавший меня и заполнявший все пространство храмового притвора, начал мало-помалу подниматься вверх и уходить в глубь храма, в ту сторону, где находился верх алтаря. Всё отдал бы я в тот момент, даже и самую жизнь свою. И Бог знает: мог бы действительно пойти тогда на любые мучения, только бы Христос в то время не уходил от меня.
— Господи! Только не удаляйся от меня! — кричал я тогда. — Я живым в этот станок залезу! Только не уходи от меня!
Люди думали, что я кричал от боли, но я кричал ОТ крайней НЕНАВИСТИ К самому СЕБЕ. Кричал от любви ко Христу раскрывшейся во мне тогда с такой все поглощающей силой. Ведь Господь Иисус Христос — это такая Любовь… Которую и описать-то невозможно никак… Только тот может это понять хорошо, кто реально прикоснулся к этому вышеестественному и одновременно такому естественному для каждой человеческой души свету. Этот свет и любовь есть Иисус Христос, и Он — Бог.
Эти краткие и простые слова, скорее всего, ничего не скажут неверующему человеку. Но сколько в них может быть для простого верующего сердца: света, необыкновенной силы, жизни, утешения и живого, действенного смысла…
Боль от травмы, которую мне нанес строгальный станок, я почувствовал лишь только тогда, когда уже сидел в машине и мы неслись на повышенной скорости по городу в направлении ближайшей больницы.
Господи, прости мне бесчисленные грехи мои…
………………
Конечно же, кто-либо из верующих людей, читая эти правдивые строки мои может подумать… «Вот повезло же человеку, он видел, слышал Господа, чувствовал любовь к Нему, Господь помог ему перенести такое, такое пережить…»
Всё это так, но вот сейчас когда я набираю текст этой повести, когда с момента моей травмы прошло двадцать четыре года, я понимаю всю ту ГЛУБОЧАЙШУЮ недостаточность преобразования чувств души моей для того чтобы я реально мог приблизиться к Богу.
Вот чему особо ценному обучил меня отец Александр.
Он обучил меня тому что я не могу считать себя нормальным верующим, покуда душа моя не утратит прежнюю свою падшую природу. Покуда душа не обучится дышать не собой, не своими (пусть даже и умными, догматически выверенными мыслями и чувствами о Боге и прочее), но должна обучиться душа молиться, каяться, воспринимать всё и реагировать на всё ТОЛЬКО лишь Силой Духа Божия.
Вот когда делается духовно зрелой душа.
Когда в ней Бог, а душа в Нём.
Строгое требование, но только исполнив это высочайшее по своей трудности (даже и в понимании) требование, душа моя могла бы сказать самой себе: «Господь близок мне»
И вот сейчас, смотрю внутрь себя, и вижу что любить Бога так как мне даровано было любить тогда, в самом моём почти начале пути веры, на сегодняшний день у меня недостаёт внутренних сил.
Должен любить Бога я всем сердцем и всей душою, но не сказал бы что люблю Его так…, или смогу в будущем так любить Его. Лишь делаю усилия любить Господа так как получается.
Принуждаю себя не забывать хотя бы о Нём ни на минуту и не всегда могу сказать себе, что получается это у меня.
Чудеса Божии, потому столь редко случаются с людьми, что они НЕ ДЕЛАЮТ душу человека, ХОТЬ В МАЛОЙ даже степени, но сильнее в борьбе с грехом.
Сильнее в борьбе с грехом душу человека делает лишь НАВЫК к постоянству молитвы и покаяния, навык к непрестанной боли перед Богом без которой всё в человеке ничто.
Но не стану забегать вперёд. О глубоком и крайне важном для каждого человека преобразовании души человеческой я буду говорить в главе описывающей мои встречи с монахом пустынником Александром.

Жизнь человека — это книга, страницы которой время от времени (избавляя нас от скуки) переворачивает Суд Божий.

1пов5ч2.jpg

Глава четырнадцатая
Кувырком к Телецкому озеру

С любых вершин есть множество путей,
Но нет с земных вершин — путей наверх.
Прельстился дьявол — гордостью своей,
И в нас вселяет непрестанный грех.
.

И я, как все, — с грехами пополам,
Иду по жизненным подъемам и долинам.
Обломки собирая здесь и там,
В стремлениях к не истинным вершинам…

В храме, который я начинал восстанавливать, голые, неоштукатуренные стены постепенно стали белыми и ровными, под куполом была сделана роспись. В нём начали совершаться ежедневные богослужения. Приходская жизнь храма, по тропам испытанных веками православных традиций, начинала потихоньку вступать в размеренную колею предусмотрительно обустроенную нашими святыми предками.
К этому времени меня уже начинала привлекать монашеская жизнь, поэтому на предложение остаться при приходе восстановленного храма я ответил решительным отказом и направился в один из старейших монастырей России на строительные работы.
Особо тосковать по покинутому Горному Алтаю из-за ежедневной перегруженности монастырскими работами мне было некогда, но тоска была.
Как бы не пытался убеждать я себя в обратном, но не помню ни единого дня в монастыре в который я не чувствовал себя чужим среди чуждых мне по устремлениям людей. Я чувствовал себя не в своей среде. Очень и очень не хватало молитвенного уединения. Узнав изнутри монастырскую жизнь я разочаровался в ней. На опыте познал что за внешним благочестием, за чёрными рясами, вдали от посторонних глаз, в человеке с особой силой могли развиваться такие страсти, которых не позволяли себе (или же не могли позволить себе по недостатку денежных средств) многие мирские люди.
Монастырский период нанёс немалую боль моей душе. Монастырь утопал в роскоши и в деньгах в то время когда большинство в миру, питались чем попало и едва-едва сводили концы с концами, и это не радовало меня…
С одной стороны богослужебный устав монастыря, что называется, тянул душу, подталкивал её в Царствие Небесное. С другой же стороны…, монастырские будни были так организованы, что на серьёзную работу над самим собой, у меня там просто не оставалось сил.
Не много понадобилось мне ума чтобы понять что монастырь в котором я работал почти ничем не отличается от колхоза, от организации направленной на одну единственную цель… на выжимание денег из туриста и из паломника.
Монастырскому начальству было совершенно безразлично как ты молишься, как каешься, жива ли к искреннему покаянию душа твоя? Главное, за этим следили строго, чтобы ты исправно изо дня в день нёс своё послушание, чтобы ты был хорошим работником.
Из сказанного выше, понятно, что когда трехгодичный срок моего пребывания среди православных на приходе или при монастыре, назначенный мне в письме священником, по воле которого я вынуждено покинул заповедник, — подошёл к концу, я, ни дня не медля, покинул монастырь и вернулся на Алтай. Мне было прямо сказано: «После трехгодичного пребывания на каком-либо из приходов, если захочешь, можешь вернуться в уединение, но не раньше».
Мне было предложено монашество, но за десять дней до назначенного мне дня пострига, я твёрдо отказался от него, решив избрать для себя путь молитвенного уединения в горах. Я понимал. Если приму монашеские обеты, придётся оставаться в монастыре, после чего меня замучают послушаниями, так что, на собственно, молитву и на напряжённую работу со своей душой мне не оставят ни времени, ни сил и так будет всегда…
Молитвенно несостоявшихся монахов, в том числе и в священном сане я близко знал не одного. Очень мне не хотелось пополнять их печальное число. До сего дня грустно вспоминать искренние рассказы тех молодых монахов что были в сане, о том как жалели они что приняли на себя постриг НЕ ЗНАЯ что их ожидало ПОСЛЕ него. Горькая ирония судьбы…, но передо мной стал выбор — или молитва, или монастырь!
Уйти из монастыря мне было не очень легко. В монастыре у меня была обеспеченная жизнь. А вот на Алтае меня особо-то никто и не ждал. Нужно было искать несуетливую работу в лесу.
Выбор у меня был небольшой и я направил свой путь в контору Алтайского государственного заповедника в котором я работал прежде. Внутренний голос подсказывал мне: «Тебе дадут там место на одном из кордонов, а о том, что у тебя нет на руке пальцев, и ты не сможешь стрелять из карабина не беспокойся. Все устроится»
Помогло мне устроиться то что тогда было время крайней экономической разрухи в России. Даже добраться до посёлка где находилось начальство заповедника было в те годы весьма и весьма проблемно. Ни машин, ни тем более вертолётов туда давно уже не ходило. Редко редко забрасывали в удалённый посёлок продукты и минимум солярки для электрогенератора, но, по старому знакомству, мне удалось уговорить местного жителя попутно доставить меня на моторной лодке в научный поселок.
Процедура моего устройства на работу заняла менее часа.
Людям по полгода не платили зарплату, о егерях на местах никто не имел возможности заботиться. Работать на столь жёстких условиях никто не хотел. От хронического, затянувшегося на несколько лет безденежья, некогда обширное хозяйство заповедника начало приходить в крайне расстроенное состояние. Мне сказали:
— Можешь не чистить троп. Можешь не делать егерских обходов. Ты только живи на кордоне. Главное для нас сейчас — чтобы местные жители не разграбили дома принадлежащие заповеднику.
Обрадованный скорым успешным исполнением задуманного мною плана, я вышел из бухгалтерии заповедника где подписал все необходимые для устройства на работу бумаги и походил немного по поселку. Встретив знакомого егеря, я спросил:
— Слушай, Владимир. На старых картах я видел обозначенную вдоль береговой линии тропу до Артыбаша. Она еще жива?
Владимир, старый опытный егерь, задумался и сказал:
— Была такая… Лет тридцать назад, мы по ней часто ходили, а потом, когда появились катера и моторные лодки, совсем перестали там ходить. Ты лучше туда не ходи. Там давно уже заросло всё, тропы давно не чищены. Заблудишься.
Я показал на находящиеся перед нами горы и спросил:
— А где начало тропы?
Владимир объяснил и еще раз напомнил:
— Ты лучше туда не ходи. Там давно уже никто не ходит. Километра четыре тропы ещё осталось, а потом тропа будет очень тяжелая, да и не найдешь ты ее. Собьешься с дороги. Лучше подожди катера. Через неделю вроде обещали солярку привезти. На катере и уйдёшь в Артыбаш.
— Хорошо, не пойду, — видя его искреннее беспокойство, ответил я, и мы расстались.
Ждать неделю катер мне не хотелось, а зная порядки снабжения заповедника в те годы, я понимал, что и через неделю, и через две и даже через три недели, солярку могли так и не привезти. Что же? Мучиться от безделья неопределенный срок? Я тогда подумал про себя: «Что ты, Сергей?! Вырос в горах, а боишься какой-то старой заброшенной тропы, по которой никто не ходил пусть даже и тридцать лет? Разбей дорогу на два этапа. Сегодня исследуй приблизительно первую половину тропы, и вернешься сегодня же назад. А завтра, с утра пораньше, глядишь, отыщется и вторая половина пути».
Мысль мне понравилась. Да и душа моя так истосковалась по одиночеству которого у меня не было ни на приходе, ни в монастыре и по долгим горным переходам за время моего отсутствия на Алтае, что я решил немедленно отправиться на поиск первой половины пути.
Зайдя к знакомому «научнику» у которого я обычно ночевал когда бывал в конторе заповедника (так называли в заповеднике тех, кто занимался научной работой), я сказал:
— Пойду прогуляюсь по горам. Соскучился сильно по лесу. Если вернусь поздно, не беспокойся. Может, я допоздна задержусь.
— Ладно, сходи, — и, зная мою неспокойную натуру, спросил: — А куда ты собрался?
— Хочу посмотреть тропу на Артыбаш.
— Нет… — махнул рукой Олег, — ты лучше туда не лезь. Намучаешься только без толку, да и тропы не найдешь. Там уже лет пятнадцать как даже наши охотники в том направлении не ходят. И охота тебе ноги ломать?
— Да не собираюсь я в Артыбаш идти до самого конца. Я только по горам похожу до вечера, а потом к тебе ночевать вернусь. Да и когда сейчас уже идти в Артыбаш? — я постучал пальцем по часам на руке. — Время два часа дня. Если меня ночь в горах застанет, я там перемерзну весь. Что я, сумасшедший, что ли, в это время в Артыбаш собираться?
— Ну ладно, погуляй, если так хочется. Только далеко не заходи, там местами опасно.
Я развернулся и пошел по улице поселка. Олег крикнул:
— Куртку возьми. К вечеру похолодает.
— Да нет, не надо. Я по южному склону помотаюсь немного, и пораньше вернусь. А куртка пусть у тебя лежит… вон как солнце жарко припекает.
Я вышел из поселка в полной уверенности, что к вечеру мы опять с Олегом будем сидеть в его наполненной несколькими рядами до потолков книгами комнате и вести наши бесконечные, ставшие привычными за более чем десятилетний срок нашей дружбы с ним разговоры о том и о сём. Олег, был один из наиболее старых «научников» в заповеднике, куда он прибыл совсем ещё молодым сотрудником после института и где дорос до кандидата биологических наук.
У него была невероятных размеров для частного лица библиотека, и он действительно много знал. С помощью его бесед для меня открывались совершенно новые закономерности и явления в окружающей меня природе, о которых человек, будь он хотя бы и семи пядей во лбу, сам по себе один — ни за что бы не догадался.
Чтобы открыть какое-либо новое явление в природе, иногда были необходимы многолетние усилия десятков, а иногда даже и сотен людей. Времена талантливых одиночек закончились. В науке начинался век высокоточных приборов, долговременных тщательных наблюдений за природными изменениями и засилье компьютерных технологий. Впрочем, в России талантливые одиночки не переведутся, наверное, и до скончания века. Россия, она на то и Россия, чтобы удивлять мир невероятными открытиями в различных областях науки, военной техники и, к сожалению, криминала.
С Олегом мне всегда было крайне интересно общаться. Человек он был по-настоящему высокообразованный и увлекающийся. Его оценки окружающей меня действительности порою меня так сильно озадачивали, а потом ставили в полный тупик, после чего я направлял работу моей мысли в весьма, надо сказать, неожиданных для меня же самого направлениях.
Именно он научил меня смотреть на природные, социальные и политические явления не так, как о них пишут в газетах и книгах (пусть даже и научных), и не так, как видит это «общественное мнение», но приучал меня стараться понимать и принимать явления такими, какими они и были на самом деле.
Глубокая его эрудиция, русская простота оценок, предельная честность, его постоянная увлеченность новыми научными открытиями, описываемыми в научной русской и зарубежной периодике, его обширные связи с учёными из США делали мои с ним многочасовые беседы чрезвычайно для меня полезными и занимательными… Я благодарен Богу за то, что мне много лет довелось пребывать в тесном общении с этим человеком. О моём криминальном прошлом, Олег, естественно, ничего не знал.
Спустя полчаса я поднимался на первый крутой подъем, по действительно давно нехоженой тропе. Апрельское солнце на крутом южном склоне припекало столь основательно что мне стало жарко. Я был вынужден, оставив на себе одну лишь рубашку; взятый мной из монастырских хранилищ летний военный пиджак старого образца «Deutsche Lufthansa» (откуда он в монастыре оказался?) на время, прикрепить, связав рукавами к поясу.
Забытая людьми, но все же для опытного взгляда, местами хорошо видимая горная тропа шла по узкому: то по земляному, то по каменистому карнизу, то почти прямо, то делала замысловатые подъемы повороты и спуски. Местами тропа совсем терялась из под взора, но, быстро оценивая обстановку и обследуя склоны на выходе из горных полян, я находил её вновь и вновь. Местами я шел напролом, хорошо зная, что заросшая за тридцать лет тропа все равно не могла выйти в ином месте чем в районе того или же иного узкого каменного прохода, пока еще находящегося от меня далеко.
Опыт многолетнего странствования по горам меня не подводил. Я не переживал уже что тропа то и дело терялась, зная что в каменистых местах и в тех местах, что поросли мхом, признаки старой, когда-то очень активно посещаемой тропы, по местам, непременно должны были виднеться ясно и отчетливо.
Наконец я вышел к такому месту, где тропа расходилась надвое.
— Налево пойдешь, коня потеряешь. Прямо пойдешь, ничего не найдешь, — сказал я сам себе вслух, остановился и задумался.
Тропа, идущая налево, пересекая небольшой горный ручей, круто поднималась по почти вертикальному скальнику. Та, что вела прямо, уходила в узкое, вдали расширяющееся ущелье, географическое положение которого было явно не в той стороне, где находился Артыбаш.
«Если пойду прямо — попаду в широкую долину, куда, скорее всего, может быть, давно, но все же нередко ходили на охоту местные жители, а если поверну налево — есть шанс найти тропу, ведущую в Артыбаш. Если тропа, поворачивающая налево, окажется хорошо набитой еще три или четыре километра вперед в западном направлении, то это именно та самая старая тропа, ведущая в Артыбаш, и есть, а другой тропы на этом ландшафте вроде как даже и негде было бы проложить ни человеку, ни даже диким животным», — подумал я и полез на крутой каменистый склон, надёжно цепляясь за выступы крепкого гранитного скальника.
Наверху скальника, как я и ожидал, была прекрасно набитая, старая, хорошо видимая тропа.
По расстоянию пройденному в этот день я понимал, что одну треть старой тропы, ведущей в Артыбаш, я уже нашел. «Надо бы поворачивать назад», — подумал я и остановился.
Не всегда, но иногда в горах было жизненно необходимым учитывать такое понятие, как «точка невозврата», примерно почти так же, как в авиации когда в баках самолета после «точки невозврата» топлива уже могло не хватить на обратный путь или до ближайшего аэродрома. И коту понятно, если «точку невозврата» пилот прошляпит, то захочет он или же нет, но придётся делать ему аварийную посадку.
В горах, разумеется, учитывалось не топливо в баках и даже не количество продуктов в рюкзаке, а время.
Если у недостаточно опытного путника не хватало времени дойти до ближайшей пастушеской стоянки или до какого-либо населенного пункта, то приходилось ему невольно ночевать в горах, а это при определённых условиях могло привести к гибели человека.
На мне не было даже теплого свитера. Летняя немецкая лётная форма не годилась даже для межсезонья. Не было: ни ножа, ни спичек, ни продуктов. Если бы ночь застала меня при таких условиях в горах, то в апреле я вряд ли дожил бы до утра. Я просто околел бы от холода к утру при неизбежных на этих высотах в это время года –10°, –12°С.
«Если поверну назад сейчас, буду в поселке к вечеру, — подумал я, –если пройду вперед еще три или четыре километра, смогу вернуться лишь поздно ночью, даже если буду стараться идти максимально скоро».
Я понимал опасность которой себя подвергал, но уж больно заманчивой мне показалась так хорошо видневшаяся на каменистых замшелых местах не хоженая старая тропа. И я сделал ошибку, которую в такое время года в горах нельзя было совершать ни при каких условиях. Я УВЛЕКСЯ тропой и на какое-то время напрочь забыл о «точке невозврата»…
Это-та ошибка едва-едва не стоила мне жизни. Когда я вышел к крутому высокому гребню пологой горы, то неожиданно поймал себя на мысли, что «точку возврата» я уже миновал более как два часа назад!
Идти в ночи обратно по опасной тропе, то и дело ведущей по краю обрыва завершающемуся в холодных водах Телецкого озера было теперь уже совершенно немыслимо!
Единственная возможность для того, чтобы я мог хотя бы к поздней ночи достичь тепла и еды, заключалась только в одном. Мне надо было как можно скорее, до наступления тёмного времени суток успеть спуститься вниз к озеру, где, как я знал по карте, непременно должна была быть старая тракторная дорога, ведущая в Артыбаш.
Даже самой глубокой ночью по старой тракторной дороге, пусть не быстро, но идти все же можно, а вот по горам где тропы почти не видно — нет.
В мыслях своих я крепко-крепко выругал себя за опрометчивый поступок и за свое несвоевременное мальчишеское увлечение поисками старой тропы, но какого-либо другого выхода у меня теперь уже не оставалось. Мне надо было прибавить ходу и продолжать двигаться теперь уже только лишь в одном направлении — вперед и только вперед! И как можно скорее!!!
Темнеющее в густых облаках небо надо мною начинало понемногу сереть. День клонился к вечеру. Я знал что сумерки, особенно в узких ущельях, очень быстро могут перейти в непроглядную тьму.
В моей голове тогда осталась лишь одна, по-настоящему значимая для меня в то время мысль: «Только бы успеть затемно спуститься к берегу Телецкого озера на тракторную дорогу. Только бы успеть, а иначе меня будет ожидать медленная мучительная смерть смерть от переохлаждения в горах». По тракторной дороге даже в полной темноте потихоньку я хоть как, но смогу дойти до Артыбаша. Если же я собьюсь с пути, или по какой другой причине не успею добраться до тракторной дороги к поздней ночи, то мне капут…
Подъем на водораздельный гребень горы, за которым я предполагал был спуск к озеру, совершенно неожиданно для меня осложнился не успевшим растаять на этой высоте зимним снегом, который был мне сначала по щиколотку, потом по колено и потом, вдруг, резко и сразу, — по пояс.
Я давно уже шел не по южному, но по северному склону, который был не очень крутым, но все же достаточно высоким. Времени, чтобы обойти эту снежную вершину, задав многокилометровый крюк на северо-запад, у меня не было.
И вдруг (именно вдруг!) я увидел метрах в трехстах выше от себя следы медведя, очевидно, только-только вставшего от зимней спячки. Следы его вели прямо на верх гребня горы, именно в том направлении, куда мне и было нужно.
Встречаться в лесу с недавно проснувшимся изрядно проголодавшимся за время долгой зимней спячки, и потому раздражённым крупным зверем мне не хотелось. Но времени на рассуждения у меня не было не минуты. Я направился к медвежьему следу.
— Господи! Устрой так, чтобы мне с ним не встретиться! — вслух помолился я, с трудом долез, почти ползком, до видневшегося начала следа и потом начал перепрыгивать из одной глубокой ямы, оставленной медвежьими лапами, в другую. «Ну и здоров же, зверюга!» — искренне удивлялся я, с трудом перекидывая ноги в доходящие мне до пояса глубокие снежные ямы.
«У него четыре лапы, а у меня две ноги, и то не могу перелазить из одного следа в другой: Потапыч…, матёрый гигант — редкой величины», — думал я, и в то же время сердце мое преисполнялось радости. «Это Господь позаботился обо мне, направив медвежий след в нужном для меня направлении… Здоровенный медведище будто нарочно для меня курс проложил! Пропахал дорогу, что тот трактор!» Я благодарил Бога. «Господи, слава Тебе! Это Ты послал его пройти именно этим путем».
Когда по медвежьему следу я довольно быстро выбрался на верх водораздела, я облегченно вздохнул. Внизу, приблизительно в полутора километрах от меня, блестели воды Телецкого озера. Это было именно то самое место, куда я и рассчитывал выйти, преодолевая подъем на этот горный хребет.
— Слава Тебе, Господи! — вслух помолился я. — Не заблудился!
«Теперь уже точно буду сегодня в Артыбаше и все опасности и тревоги мои позади», — подумал я, даже и тенью мысли не подозревая, что самые страшные испытания, что выпадут мне на сегодняшний день, еще только лишь ожидают меня впереди.
Подо мной виднелся почти полукилометровый крутой спуск, покрытый глубоким (более метра глубиной) слежавшимся, не до конца отошедшим от зимних морозов снегом. Медвежий след, столь своевременно помогший мне выбраться наверх этой горы, круто меняя направление, уходил на восток по гребню горы по своим медвежьим делам, а мне надо было как можно скорее, на юг вниз к озеру, а потом круто на запад.
Здесь я ненадолго прерву хронологию описываемых мною событий и кратко опишу один странный сон, который много раз мучил и донимал меня, когда я был послушником в монастыре.
Этот сон всегда начинался и всегда заканчивался для меня совершенно одинаково.
Мне снилось что нахожусь я на вершине снежной горы прямо напротив Артыбаша. А потом я почему-то бросаюсь с этой горы в самом что ни на есть полном смысле этого слова кувырком по снегу, вниз головой, и довольно продолжительное время перекатываясь с боку на бок и вообще всяко, лечу с этой крутой горы почти до самого ее пологого подножья.
И какой-то непонятный, неестественной силы мистический страх непременно будил меня в этом месте сна, независимо от того снился мне этот эпизод поздней ночью или же под утро. Я просыпался когда во сне я достигал низа горы по снежному покрову, туда где уже был близок более пологий спуск к озеру.
Просыпаясь от страха, я всегда говорил сам себе одни и те же слова: «Опять меня бесы мучают… приснится же глупость такая!.. Какая-то бессмыслица… Лечу вниз головой кувырком с крутой горы возле Артыбаша… да еще от самого верха до низу!.. Да я на этой горе даже и не был-то никогда и вряд ли когда буду… Точно этот сон от бесов», — вот как тогда думал об этом сне я.
Сон этот повторялся со мной до нескольких раз, и я всегда уверенно и убеждённо говорил себе при этом: «Точно этот сон от бесов».
Перечитав огромное количество книг по православной аскетике, я, к сожалению, тогда еще был не в силах понять свою умственную немощь.
От недопонимания своей, глубоко испорченной мысленным грехом, природы я по гордости своей преждевременно и легкомысленно считал себя способным различать, какой помысел или же сон может быть от бесов, а какой от Бога.
Впоследствии, от этой утонченной духовной гордости мне не без труда пришлось избавляться. В течение долгих и многих лет, на практике духовной жизни Господь Иисус Христос Бог ясно, с неутомимой настойчивостью убеждал меня в том, что единственное, на что я только и бываю всегда способен, так это на частые, почти непрестанные духовные ошибки…
Да, да, — я находился именно на той самой горе, которая снилась мне со столь завидным постоянством…
Я стоял на заснеженной вершине, а подо мной был именно тот самый крутой уклон, по которому я во сне уже около десятка раз скатывался кувырком к подножию этой горы.
«Это еще вопрос, от бесов ли был этот сон или же нет?! — подумал я про себя. — Но надеюсь, кубарем-то лететь мне с этой горы до самого низу точно уж не придется?! Спущусь как-нибудь и так…, куда как менее экстравагантным способом».
Отсутствие на мне свитера и теплой куртки никак не располагало меня к кувырканию по мокрому, подтаявшему сверху за теплый апрельский день снегу южного склона.
Но первые же сделанные мною шаги вниз под уклон спуска яснее-ясного показали мне, что спускаться «просто так, не кувырком» у меня с этой горы не получится!
Снег на южном спуске был столь же глубоким как и на северном, но вот рыхлым и вязким он был лишь на незначительной своей поверхности. Под поверхностью рыхлого снега находилась крепкая толстая корка смерзшегося снега, пробить которую ногою я смог лишь с немалым для себя трудом, лишь только два-три раза. Но как только я пытался вставать на смерзшийся снег, то мгновенно проваливался в узкий ледяной «капкан» почти по пояс. Вытащить ноги из этого ледяного «капкана», да еще на крутом склоне, мне удавалось лишь с предельным для себя трудом…
Так вот и пришлось мне, сделав две или три неудачных попытки идти нормально, кувырком полететь вниз.
Во время кратких остановок я лишь старался выбирать места поровнее да поудобнее, и где боком, а где и через голову, так кувырком и долетел я почти до самого подножья этого крутого склона, стремясь не натыкаться на нечастые тонкие осины росшие на этом склоне. Таким образом, несколько раз снившийся мне в монастыре сон исполнился во время, предназначенное Богом, с максимальной точностью.
Внизу склона снег стал по колено и я уже смог, без кувырканий и холодных прижиганий от мокрого снега, идти более менее прямо. Уклон стал более пологим и ещё через сотню метров я, наконец-то облегченно вздохнув, вышел на голую, еще не успевшую покрыться нежной весенней зеленью землю.
Я вышел на остожье.
«Вот хорошо, — подумал я, — раз есть остожье, значит, от него и ведёт вниз по ущелью та самая тракторная дорога, по которой местные жители возят сено в поселок и которую я видел отмеченной на карте….», «Дело в шляпе…, — торжествовал я свою победу. — Слава Богу! Я дома и опасности впереди у меня теперь уже нет никакой»
До пологого берега Телецкого озера мне оставалось около полутора километров.
Узкое ущелье, по которому мне предоставлялась единственная возможность подойти к берегу озера, казалось, не могло таить в себе никакой опасности, но в горах, иногда именно так и бывает…, наиболее серьезная опасность может подстерегать человека там, где он её совсем не ждёт.

Мрачнею я, взирая на себя,
К чему обман?!
Во всём я ненадежен…
Один лишь Бог,
Нас Милостью храня,
В Любви Своей
К нам, грешным, непреложен.
Тракторная дорога к началу которой я столь удачно вышел, вдруг неожиданно для меня уперлась в широкий мощный поток, образовавшийся от обильного дневного таяния снегов на южном склоне.
В том месте, где летом протекал едва приметный ручеек, во время обильного таяния снега или же даже просто от прошедшего сильного дождя летом или весной из-за большой площади водосбора мог образоваться в течение нескольких часов мощный непреодолимый для человека быстрый горный поток. Именно это-то со мной и произошло.
Поначалу, я не очень-то и испугался. Бывал ведь в передрягах с неожиданно вздувшимися от дождей и весны горными ручьями я и на Дальнем Востоке и, тем более на Алтае. Я поспешно стал спускаться вниз по течению ручья чтобы продолжить спуск не пересекая его, но спустя метров двести уперся в отвесную скалу, пройти по которой не представлялось возможным не только в начинавших уже сгущаться поздних сумерках, но даже и днем.
Я вернулся к тракторной дороге, уходившей в разбушевавшийся горный поток. Пригляделся и понял, что лучше не рисковать.
Четыре или пять метров ширины потока — расстояние не очень большое, но уклон, предполагаемая глубина и скорость течения не оставляли мне никакой надежды на благополучный переход.
С риском для жизни можно было сделать попытку перейти реку с шестом, но под рукой ничего не было. Подойдя к остожью, я начал разбирать его, но пришлось оставить мне и эту надежду.
Подгнившие старые жерди, как только я взял их в руки, сломались тут же, не выдержав даже собственного веса, а не то что бы выдержать мощный напор воды.
Я заметался по поляне, как раненый зверь… и растревожился уже не на шутку. Даже попытался руками выломать какую-нибудь крепкую палку, но ничего не получалось.
— Дурак! Даже ножа с собой взять не мог! — едва-едва не плача выругал я себя.
Положение мое становилось чрезвычайно опасным и предельно критическим.
Через десять-пятнадцать, максимум через двадцать минут, я точно знал что в узком ущелье должна была наступить непроглядная тьма. Перейти через речку мне не давал мощный поток весенней воды, а от того что я кувыркался по снегу на мне не осталось ни одного сухого места. Даже под мышками было мокро от снега и от пота. Меня начало «бить» от холода. Я уже точно это знал. Жить мне осталось два, максимум три-четыре часа, а потом ждала неминуемая смерть от переохлаждения…
Самой обидной почему-то была такая мелочь, что погибать приходилось не где-то, заблудившись в горах, а всего лишь в четырех-пяти метрах от так заманчиво чернеющей в темноте тракторной дороги, ведущей к человеческому жилью.
Холод начинал пробирать меня, что называется, до самых костей.
Потом меня начало трясти почти непрестанно, и в голове зародились унылые мрачные, очень и очень недобрые предчувствия.
Пробегав по старому покосу несколько драгоценных минут без всякого толку и без смысла, я наконец-то заставил себя уяснить, что надо успокоиться и принять как есть ту самую мысль что оставаться мне здесь нельзя — ни одной минуты…
Один лишь Бог знает сколь сильного нервного напряжения и немалых душевных усилий, преодолев страх крайне рискованного перехода, мне удалось взять себя в руки и заставить приблизиться к бушующему в серой темноте горному потоку. Я начал внимательно осматривать воду. Пристально вглядывался в сгущающуюся темноту, медленно спускаясь вниз по течению, шаг за шагом, метр за метром.
Единственное место, где оставалась почти нулевая, но все-таки хоть какая-то, но надежда преодолеть разбушевавшуюся весеннюю водную стихию, оказалось в самом низу, почти у той самой скалы которую я не мог ни обойти ни пройти по ней. А десятью, пятнадцатью метрами ниже поток воды превращался в грозно шумящие белеющие в серой темноте водопады. «Если унесет туда течением — это будет…» — подумал я, но представлять в красках эту тему не захотелось.
С ясным осознанием степени крайнего риска и с еле живым от страха сердцем я вошел в шумный горный поток. Глубина почти сразу же стала мне по пояс, но я продолжал движение вперед, пытаясь нащупать ногами крупные камни, упершись в которые я все-таки надеялся преодолеть этот поток хотя бы до середины его ширины. Именно до середины-то я и дошел.
В это время меня и начало медленно заваливать течением на спину. «Всё… доигрался… это уже точно… верная смерть…» — подумал я в это мгновение.
Не раз приходилось заходить мне в различные горные потоки. Иногда в течение всего лишь одного дня приходилось или в одиночку, или же со страховкой и с товарищем заходить в горную реку не менее двух десятков раз, опыт у меня в этом деле был огромный. Поэтому-то я уже абсолютно точно знал, что если меня собьет течением с ног в этом месте, то шансов остаться в живых уже не останется никаких. В это краткое так хорошо запечатлевшееся в моей памяти мгновение я похоронил себя уже безвозвратно…
«Все, прощай, моя так скоро и так безвременно законченная жизнь», — сказал я сам себе, ясно представляя, что будет со мною через три или четыре секунды, когда меня донесет до шумящего едва-едва белеющего внизу в темноте водопада.
И вдруг! Вот именно вдруг! Я увидел у себя палку в левой руке, которую я быстро воткнул между крупными камнями. Именно она удержала меня от неминуемого опрокидывания на спину. Сделав с помощью этой палки еще два, в то время действительно жизненно необходимых для меня шага, я миновал середину потока. Потом, неожиданно для себя, я уставился на эту палку как ненормальный и не мог поверить своим глазам. «Ведь я же заходил в воду без палки, — мысль лихорадочно работала. — Откуда взялась эта палка и почему она находится в моей руке не просто так, как придется, а именно так, как мне и нужно, — толстым концом вниз, а тонким вверх?! Кто мог подать мне эту палку? Ведь рядом же никого нет!»
Течением же мне наподдало тут так хорошо, что пришлось мне быстро-быстро оставить, столь неожиданно возникший внутри меня поток недоуменных вопросов до другого, более благоприятного времени.
Сделав еще несколько шагов с помощью этой, одному только Богу известно как оказавшейся в моей левой руке палки, я с силой бросил свое грешное тело к нужному мне теперь уже близкому левому берегу реки.
Меня быстро понесло течением вниз, но я смог ухватиться за ветви заранее примеченного мною дерева, непрестанно бьющего своей вершиной по воде, то вверх, то вниз.
Крепко уцепившись за ветки дерева, по острому характерному запаху оставшемуся на руках понял что это была черёмуха, я описал плавную дугу по быстрым волнам шумного горного потока и быстро приблизился к берегу. После чего, цепляясь за корни деревьев и растущий на берегу реки кустарник, наконец-то благополучно выбрался на противоположный берег.
— Слава Тебе, Господи! Живой, — искренне вырвалось у меня вслух, когда я, выбившийся из сил, упал на землю и лежал на высоком противоположном берегу только что пересеченного мною горного потока.
У меня не было сил встать с земли. До смерти хотелось отдохнуть, хотя бы минут пять, от пережитого чрезвычайного нервного напряжения, но я ясно осознавал что даже самого краткого времени на отдых у меня сейчас не было!
Впереди меня ждал ещё один, совершенно неизбежный для меня переход, через этот же самый горный поток, пересекая который только что, я по необходимости отсек себя от Артыбаша.
В худшем случае, если бы дорога начала вновь петлять по ущелью, этих переходов могло быть три или пять, или больше. Ночь уже начинала вступать в свою полную силу. Дожидаться полной кромешной темноты мне было никак нельзя. Со стонами, через крайнее «не могу» мне пришлось поспешно встать с земли и бегом припустить по круто уходящему вниз ущелью, внимательно вглядываясь на бегу в чернеющую под ногами уже еле-еле различаемую взглядом в темноте тракторную дорогу.
По всем большим и малым расщелинам, примыкавшим к дороге, вниз по которой я продолжал в великой спешке спускаться, непрерывно шумели то большие, то маленькие горные ручьи, впадающие в основной поток. Спустя несколько сотен метров запыхавшийся от максимально возможной для меня скорости бега я прибежал к тому, что и ожидал видеть. Передо мной был (слава Богу! последний) переход через эту реку, но он был почти в три раза более полноводным и широким нежели первый. На берегу реки лежал свежесрубленный толстый шест с рогатиной на конце, который я тут же взял в руки.
— Слава Тебе, Господи, то, что надо, — сказал я вслух и прибавил: — Господи, не оставь!
В шумный горный поток пришлось входить не приглядываясь. Ночная тьма вошла в полную силу и времени на раздумья у меня не было. Скорость течения реки в этом месте была относительно небольшой, поэтому, хотя вода местами сильно теснила меня, доходила до верха груди, но этот поток я перешел намного более безопаснее, чем предыдущий.
Войдя в лес, я шел потом уже на ощупь, то и дело пытаясь отыскать направление тракторной колеи с помощью ног, выставив вперед руки всё чаще и чаще закрывая глаза, чтобы не наколоть их о ветки и не лишиться зрения.
К моему счастью, спустя какое-то время густо заволакивающие небосвод тучи частично рассеялись и кое-где начали проглядывать первые ночные звезды.
Вскоре дорога вышла к берегу Телецкого озера. Лес остался позади. На открытом широком месте, я уже мог хотя и не без труда, но всё же достаточно уверенно видеть под собою две глубокие тракторные колеи.
Самое же радостное для меня было то, что, спустившись по ущелью вниз, я наконец-то вышел из зоны высокогорного апрельского заморозка. Здесь не было минусовой температуры и мне мне стало значительно теплее.
Через два часа пути предо мною вдали показались первые электрические огни Артыбаша.
Не знаю за чьи молитвы, но неминуемая смерть моя, вновь и вновь, в какой очередной раз уже…(?) оказалась отсроченной для меня, по Милостивой Воле Бога.

СЛЕДУЮЩАЯ ГЛАВА

 

К ОГЛАВЛЕНИЮ ПОВЕСТИ

 

Написать письмо или оказать помощь автору