Всадник над облаками 6 часть

Повесть «Всадник над облаками 6 часть» читает RHVoice

1пов6ч1.jpeg

Глава пятнадцатая
Свеча, которую зажег Бог
Господи, Боже наш, как величественно имя Твое по всей земле! Слава Твоя простирается превыше небес! Когда взираю на небеса, дела перст Твоих, на луну и звезды, которые Ты основал. То, что есть человек, что Ты помнишь его, и сын человеческий, что Ты посещаешь его?
(Пс. 8, 2, 4, 5)
Спустя две недели после моего (кувырком) возвращения в Артыбаш и когда окончательно утряслись в районном УВД детали моего устройства на работу в Алтайский государственный заповедник, поздним вечером на заранее оговоренный адрес за мною зашел ЗИЛ-131.
Спешно закидав мешки с приготовленными мной нехитрыми пожитками и продуктами, я залез под брезентовый тент, накрывавший вещи в кузове машины. Моросил мелкий дождь. Под тентом уже находились трое знакомых мне егерей. Меня назначили на один из наиболее удаленных кордонов заповедника, и потому впереди меня ожидало около пятисот километров горных дорог в кузове грузовика.
При въезде в приграничную зону, несмотря на глубокую ночь, нашу машину остановил дежурный наряд милиции.
— В кузове люди есть? — спросил дежурный, как потом оказалось, сержант.
— Есть, — ответил один из егерей, сидевших в машине.
Запираться было бессмысленно, потому что машину могли осмотреть и открывшийся обман непременно закончился бы серьезными неприятностями.
— Много? — спросил сержант.
— Четыре человека, — ответили из машины.
Тент приподнялся прямо возле моей головы.
— Оружие есть? — спросил сержант.
— Табельное, — ответил лежащий рядом со мной егерь.
— У меня тоже табельное, — сказал сержант миролюбиво и прибавил: — Чья машина?
— Алтайского государственного заповедника, — раздался ответ из кузова.
— Все выходите на пост для проверки документов, — сказал сержант и ушел.
Документы проверяли спокойно, но водитель машины нервничал, зная, что по закону он не имел права возить людей в кузове машины, не оборудованной сиденьями.
— Не много ли в кузове народу везешь? — обратился к водителю старший лейтенант милиции.
Водитель молчал. Но за него вступился старший по группе:
— Да войдите вы в наше положение: дали один раз в году машину забросить продукты и людей на все кордоны, и что нам было делать? Денег-то в заповеднике и так ни на что нет.
Старший лейтенант сидел молча и задумчиво. С одной стороны, по закону он был обязан наказать водителя, а с другой стороны — все прекрасно понимали, что на водителе собственно никакой особенной вины-то и не было, разве то, что он пошел на риск быть наказанным ради блага своих товарищей. Положение егерей в заповеднике было известным. Безденежье было повсеместным, люди по восемь месяцев, а то и более не получали зарплат.
— Документы на оружие с собой? — спросил переписывающий данные паспортов сержант.
— Есть, — ответил старший по группе и выложил на стол «макаров» вместе с видавшим виды затёртым до дыр мятым удостоверением на оружие. «Макаров» сразу же привлек внимание находящихся в постовом помещении милиционеров.
— Надо же, послевоенного производства! — и пистолет начал гулять по рукам заинтересовавшихся постовых. Несколько напряженная ранее обстановка быстро разрядилась. Завязался чисто мужской разговор об оружии, о патронах и о способах применения оружия ближнего боя в боевых условиях.
— Нарезное оружие есть? — спросил сержант.
— Есть, только карабины в самом низу под мешками лежат. Доставать долго придется, документы все в порядке, — ответил старший по группе и выложил еще три оружейных удостоверения на стол.
— Ладно. Не надо, — махнул рукой сержант, — езжайте так.
Мы погрузились в машину и продолжили дальнейший путь без остановок.
Я искренне благодарил Бога, что проверка на пограничном посту обошлась благополучно и что водителя машины не наказали. Когда Володя (водитель) стоял позади всех нас с расстроенным лицом, мне было его жалко, ведь если бы он потерял водительское удостоверение он стал бы безработным, со всеми вытекающими.
В Улагане группа разделилась. Трое егерей с вещами выгрузились на квартиру, в которой я уже бывал ранее, а в кабине остался начальник моего кордона и старая семидесятилетняя его теща. Дальнейший наш путь к самому удалённому алтайскому поселению в тех краях около пятидесяти километров пролегал по абсолютному бездорожью. Машина заповедника после почти полугодового зимнего перерыва, должна была первой в этом году прибыть в этот удаленный горный поселок. Было начало мая.
Дорога была тяжелой. Не раз я опасался, что мы крепко «засядем» где-нибудь. Но наш водитель не зря работал в заповеднике. Водил он свой вездеход по бездорожью с невероятной виртуозностью. Второй день нашего пути уже склонялся к вечеру, и, когда мы подъехали к очередному опасному месту, мое сердце помимо воли скорбно сжалось.
«Только бы не застрять», — думал я. Если застрянем крепко, идти придется за трактором километров за восемнадцать. Да и согласится ли кто поехать к нам на выручку? С топливом в этих краях было в те времена сложно… Но опасные места миновали одно за другим.
Но вот автомобиль остановился, Володя вышел из машины, начал ходить вокруг впереди машины и внимательно осматривать грунт. Походил немного и, показал рукою совсем не в ту сторону, в которую поехал бы я: «Вот тут пройдем», — и, круто свернув с дороги в объезд, обошел опасное болотистое место, которое, будь за рулём я, то сразу его я даже бы и не приметил.
О том, как Володя водил свой ЗИЛ, у нас в егерской среде складывались легенды. Глядя на то, как мы преодолевали места — одно опаснее другого, я подумал: «Надо родиться за рулем, чтобы так водить машину!» Посади за руль меня, мы бы и половины того пути не проехали, что был позади нас.
Когда мы остановились во второй раз, я понял, что если Володя остановил машину, значит, впереди опять намечается что-то серьезное. Из машины вылезли все, кроме старой женщины, оставшейся в кабине. Впереди была пятнадцатиметровая ледяная наклонная площадка, в самом конце которой весенние потоки промыли глубокую, почти метровой глубины, расщелину. Я бы в это место не рискнул бы повести машину ни за что. Но Володя уверенно сказал: «Пройдем», — и действительно прошли бы, если бы на самом выходе из ледяной площадки лед вдруг неожиданно не обрушился бы под многотонными задними мостами тяжело нагруженного топливом и продуктами автомобиля.
Неожиданно треснувший лёд крепко «посадил» наш ЗИЛ-131 на все три его моста. Вариант был один из наиболее трудных. Машину надо было вырубать из-под почти метрового ледового плена. Володя попытался два раза осторожно стронуть машину взад и вперед, но почти сразу же выключил двигатель.
«Молодец», — отметил я про себя: если бы за рулем сидел неопытный водитель, он бы своими неразумными попытками выбраться из-под обрушившегося под нами льда только бы ухудшил наше и без того уже незавидное положение. Могли ведь, скользя, начать невольное движение к горному обрыву.
Я спрыгнул с машины. Без лишних слов передо мной кинули лопату. Начальник кордона указал мне на переднее правое колесо машины:
— Копай здесь, — а сам ушел на левую сторону, которая была наклонена значительно ниже, чем правая.
Копались мы около часа, но скорого результата никто и не ожидал. Машина стояла, накренившись на левый борт завалившись задними мостами на почти метровую глубину. Володя завел машину, сделал ещё три или четыре попытки выбраться из ледяного завала и вновь заглушил двигатель. Я походил вокруг машины, осмотрел всё внимательно и понял, что выдалбливать лёд мне надо было совсем не там, где указал мне начальник кордона, а совсем в другом месте, под правыми задними мостами, где продолжал свою неутомимую, обычную весеннюю работу полноводный горный ручей. Я стал расширять лопатой узкую щель под задними мостами ЗИЛа. Подошел начальник кордона, Александр.
— Зачем здесь копаешь? Копай там, — он указал мне на правое переднее колесо машины и ушел.
Понимая, что если я послушаюсь его, то мы из этого завала ближайшие сутки точно не выберемся, я молча продолжил начатое мною дело. Спустя несколько минут опять подошел Александр.
— Я же тебе сказал, копай под передним колесом! — он заметно нервничал.
— Саша, — как можно спокойнее постарался ответить я, — я не один год за рулем отсидел, знаю, что делаю, — оставь меня в покое.
Александр ушел, но минут через десять опять появился сзади меня.
— Я же сказал тебе!
— Да пошел ты…!!! — и изо рта моего чуть было не вылетела давно уже не употребляемая мною нецензурная брань. Я продолжал расширять ледяной проход. Саша ушел к Володе и о чем-то начал с ним говорить. «Наверное, на меня жалуется», — подумал я.
Мне было интересно: что скажет Володя о моей работе? Если бы Володя сам мне сказал: «Копай в другом месте», я, безусловно, повиновался бы. «Неужели и Володя меня не поддержит? — думал я. — Не должно вроде так быть».
Подошел Володя, посмотрел на мою работу и, ничего не сказав ни мне, ни начальнику кордона, ушёл. Спустя минут десять передо мной появилась монтажка с заостренным концом.
— Вот этим удобнее будет, — сказал Володя и, забрав мою лопату, ушел.
У меня появилась надежда на то, что мы, может быть, через час-другой, но все-таки сможем продолжить этот нелегкий путь.
С монтажкой дело пошло быстрее. Иногда мне удавалось откалывать достаточно крупные куски льда. И наконец, изрядно утомившись от более чем двухчасовой усиленной работы, я просто встал на колени прямо в протекавший подо мною горный ручей и стал разрушать лед сильными ударами всей массой своего тела, на какие только был в то время способен.
Ледяная весенняя вода перехлестывая через колени била меня шумящими звонкими струями прямо по животу, но положение моё для того, чтобы я мог откалывать крупные куски льда, было удобным, и мне не хотелось менять его.
О том, что нас в горах может застигнуть уже начинающаяся к этому времени ночь, я не задумывался. Да и чего было бояться? Вокруг нас стояли высокие сосны, рядом со мной были люди.
В крайнем случае, можно было бы разжечь костер и обсушиться, а к ледяной воде я был привычен с раннего детства.
Мне тогда даже и в голову не могло прийти, что сегодняшнюю ночь мне придется провести на морозе в полном одиночестве, да к тому же еще и без огня…
Наконец к моему облегчению, я увидел, что задние мосты, под которыми я проделал значительный проход, стали оседать все ниже и ниже. Машина заметно выровняла свое положение. Я подошел к начальнику кордона и спросил:
— Саша, где-то тут топор был?
Он указал мне на место недалеко от машины.
— Посмотри, там где-то лежал.
Я нашел топор и через десять минут закончил свою работу. Подошел Володя, посмотрел и сказал:
— Сейчас спущу шины на предельно низкое давление, и мы выйдем.
Я засомневался: «Нет, посидим, однако, здесь и покопаемся с часик-другой ещё». Но Володя оказался опытнее меня.
Зашипел выпускаемый из шин воздух, ЗИЛ-131 заметно присел, шины превратились в почти бесформенные лепешки.
«Неужели выйдет? — думал я. — Скорее всего, нет».
Володя завел двигатель, тщательно не спеша прогрел его и включил пониженную передачу. Медленно, но верно, как огромная и неуклюжая черепаха, наш славный русский вездеход начал каким-то чудом выкарабкиваться из бесчисленных ледовых обломков и расщелины, в которой мы просидели более трех часов.
За этим, казалось бы, простым дорожным сюжетом мне ясно увиделись долговременные усилия российских инженеров и конструкторов военного вездехода. Мысленно я благодарил Бога за их нелегкие труды по созданию этой, неэкономичной, но все же чрезвычайно проходимой машины!
Мы быстро собрали инструмент разбросанный на льду и закидали его в кузов. Володя тем временем закачивал в шины нормальное давление. Я залез на своё место и мы продолжили путь.
На небе, то тут, то там начали загораться яркие крупные ночные звезды. Лес вокруг дороги стал заметно редеть, и мы как-то необыкновенно быстро оказались в каменистой безлесой гольцовой зоне. Перевалив верхнюю точку очередного горного перевала, спустя полкилометра, мы неожиданно остановились…
При свете фар я не видел перед собою никакой опасности впереди: под нами был обычный каменистый грунт, столь свойственный для гольцовых зон, где земли обычно было совсем немного, а более преобладала мелкокаменистая слежавшаяся крошка. Но Володя, уже не один год и не первый раз водивший машину по этой дороге, думал иначе.
— Дальше ехать нельзя. Впереди болото, надо ждать, пока его не прихватит утренним морозом. Если сунемся прямо сейчас, придется точно идти за трактором — выглянув из машины сказал он.
— А далеко мы уже отъехали от Саратана? (это было ближайшее село).
— Километров двадцать восемь, — ответил Саша.
Всем было ясно. Надо было ждать утра. В кабине был водитель, старая женщина и Саша. Саша предложил:
— Что будем делать, Сергей? Вчетвером в кабине мы не поместимся, а там, наверху, ты замерзнешь, ты ведь промок. Возьми куртку, — он бросил мне легкую болоньевую куртку и прибавил: — Если замерзнешь, стучи в кабину, я тебя поменяю, согреешься. Заворачивайся в брезент.
Я накрылся курткой, завернулся в брезентовую палатку от машины, лег на мешки с продуктами и стал смотреть на небо…
Крупные яркие звезды были с несказанной щедростью рассыпаны рукой Всемогущего Творца по необъятному ночному небосклону. Казалось, звезды светили перед самыми моими глазами.

1пов6ч2.png

Конечно же, в высокогорных районах толщина атмосферы меньше, чем внизу, и по этой причине в ясные ночи звездное небо в горах смотрится отчетливее и значительно красивее, чем в долинах, да и звезд на небе видится больше.
Впечатление от раскинувшегося надо мной необъятного звездного неба увеличивалось еще и тем, что я, лежа в кузове машины, проделав в брезенте небольшое отверстие для дыхания, ничего более вокруг себя не мог видеть, кроме ночной невероятно впечатляющей меня картины…
Такого, неожиданно близкого, неизъяснимо изумительного ночного глубокого небосвода я в жизни своей никогда не видел и наверное, более и не увижу…
Возможно, в жизни каждого человека есть такие минуты, которые хотелось бы сохранить в своей душе подольше, а если возможно, то и навсегда. Это и была тогда (к сожалению, очень-очень редкая) та самая минута, когда душа моя, довольная прожитым днем, могла неспешно внимать раскрывающимся внутри нее тайнам Божьего Всемогущества и неизреченной Его Любви к многогрешному безумному Своему созданию.
Душа моя в этот момент ясно ощущала внутри себя присутствие Любви Божией. Но всю полноту того чуда, которое произошло со мною в эту ночь, я смог ясно осознать лишь ранним утром…
«Надо же, — подумал я, — какой теплый ветер дует». Я сделал окно в брезенте пошире и обвел взглядом расширившуюся передо мной необъятную панораму ночного высокогорного неба.
«Наверное, с юга пришел необычайно теплый фронт воздуха, ведь в мае на гольцах ночью –10°С, а то и –15°С — самая нормальная температура, а сегодня отчего-то вдруг стало по-летнему жарко».
Я внимательнее посмотрел на небо и скинул с себя половину накрывавшего меня мокрого и потому тяжелого автомобильного брезента чтобы мне было удобнее обсохнуть на необыкновенно тёплом горном ветру.
В этот момент я почувствовал необъяснимое сокровенное прикосновение к наиболее глубоким струнам своей многогрешной души.
Небосклон, как мне тогда показалось, необыкновенно расширился — и я увидел себя не вне, а как бы внутри безграничного звездного неба.
Мне вдруг ясно припомнились все те необъятные пространства и бесчисленные количества звезд, наполняющие видимую нами вселенную, о которых я слышал на уроках астрономии. Невероятное количество лет необходимо лишь для того, чтобы свет от какой-либо удаленной от нас звезды мог дойти до нас… Как же все-таки велика вселенная, пределов которой наверное никогда не сможет постичь человеческая наука!
Где-то в глубине души я ясно осознавал, что со мною в этот момент происходило что-то необычное, но я не осознавал что. Такие звезды я не видел еще никогда! Я чувствовал себя так, будто мое зрение вдруг неожиданно обострилось до силы астрономического телескопа.
— Видишь все эти беспредельные миры и бесконечные, бесчисленные скопления звезд? — вдруг ясно и отчетливо спросил меня какой-то неведомый мне голос.
— Вижу! — ответил я, искренне потрясенный необъятностью и глубиною неожиданно открывшегося перед моим внутренним взором таинственного мистического зрелища.
— Знай, — сказал мне тот же голос, — все то, что ты сейчас видишь, Богу было создать легче, чем тебе зажечь свечу!..
В это время, неожиданно для себя, я почти мгновенно заснул, обдуваемый неведомо откуда взявшимся в высокогорье в это время года необычайным теплом. Когда я проснулся, уже рассвело: одежда на мне была сухой. «Надо же, — подумал я, — высох начисто, пока спал».
Руками залез в сапоги, из которых вчера несколько раз выливал воду на лед. Но и в сапогах всё было сухим.
Моё тело за ночь затекло на неудобных мешках и ящиках, на которых я крепко спал, поэтому я решил размяться немного и, спрыгнув с машины, чуть было не подвернул себе ногу. Вместо ожидаемого мною в точке моего приземления грязного месива, меня встретила до самого дна промерзшая лужа.
«Откуда лед? — удивился я. — Ведь всю ночь было необыкновенно тепло, так что я не только не замерз, а даже и весь до ниточки высох!» Тут было явно что-то не так…
Я снова ощупал свою одежду. На мне все было совершенно сухим. «Но уж портянки-то с шерстяными носками никак не могли высохнуть на мне даже и в самую что ни на есть жаркую ночь, — подумал я. — Их как-то придется сейчас подсушивать, может быть, на костре, когда мы спустимся к дровам на границу леса».
Я снял сапог и размотал портянку. Но и там все было сухо. «Тут что-то не так»», — снова подумал я, и до меня наконец-то стало кое-что доходить…
Я походил по обледеневшей дороге и скоро убедился в том, что даже самые сильные удары каблуком по лужам не могли образовать на их поверхности ни единой, даже малой, трещины…
«Это какой же силы должен был быть сегодня ночью мороз, чтобы все — даже самые глубокие лужи — и те промерзли буквально насквозь? — подумал я. — Значит, никакого необычного теплого южного фронта сегодня в горах и в далеком помине не было! А просто Всемогущий Господь и Бог мой, в очередной раз жалея мое грешное тело и душу, Сам согрел меня этой ночью Своим необыкновенно ласковым и приятным теплом…» В машине начал кто-то шевелиться. Выглянул Саша.
— Ну, как ты там? Замерз?
— Да нет, не замерз. Даже высох, — ответил я.
— Ладно, дурака валять. Высох!.. — сказал Александр. — Небось колотуна гонял всю ночь? Нам втроем в кабине и то холодно было. Два раза пришлось двигатель прогревать и печку включать, а ты высох?! (но я так крепко спал, что то как они заводили машину, даже краем уха, не слышал) Сейчас поедем помаленьку.
Володя завел машину и стал прогревать двигатель.
Саша открыл дверь машины и вылез на подножку.
— Лезь в кабину, согреешься.
— Не надо, — сказал я. — Я вперед пойду, посмотрю, что там, а потом в кузов запрыгну, когда вы меня догоните.
Я не спеша ушел вперед.
Спустя недолгое время меня догнал ЗИЛ, под колесами которого лопались и с сухим, четко слышимым треском, расходились смерзшиеся верхние слои широкого высокогорного болота, объехать которое в этом месте было нигде невозможно.
Тяжелая машина, хотя и ломала поверхностную корку льда на болоте, но за счет пластов смерзшегося льда перемешанного с землей все-таки держалась на поверхности горного болота достаточно уверенно.
«А ведь Володя-то вчера вечером оказался прав, — подумал я про себя. — Если бы мы сунулись в это место не сегодня рано поутру, а вчера ночью, то нам, скорее всего, даже и трактор тут бы не помог».
Я запрыгнул в притормозивший ЗИЛ.
Миновав еще несколько опасных мест и преодолев вброд одну из высокогорных речек, мы прибыли, наконец, к десяти часам утра на место новой моей работы.
На кордоне меня ожидала привычная жизнь среди милых моему сердцу гор и одиночества…
Это было, безусловно, по-настоящему счастливое для меня время. Для тех страшных продолжительных и многолетних духовных бурь возбуждаемых во мне сатаною, которые ожидали меня впереди, тогда еще не наступили установленные Богом годы.
Я много, почти непрестанно молился.
Перечитывал около десятка имеющихся у меня духовных книг и нередко думал о том, что какое же это все-таки высокое и великое счастье — жить в молитвенном уединении, жить с Богом и для Бога. Менять свою судьбу на какую-либо иную я не хотел. Всё, к чему я тогда стремился, у меня уже было: безпопечительность, одиночество, уединение и молитва.
Порою мне начинало казаться, что двери православного аскетического бесстрастия уже начали — по милости Божией — открываться мало-помалу внутри моей души.
В то время я даже отдаленно не мог подозревать, на сколь далёкой тогда ещё ступени я отстоял от истинного православного бесстрастия! И
то, что мне казалось истинным христианским совершенством, мир моей души и прочее, было в те годы ни чем-то иным, но лишь пустым САМООБОЛЬЩЕНИЕМ, возникающим от неведения всей истинной глубины своей, крайне испорченной грехом духовной природы.
САМООБОЛЬЩЕНИЕМ столь ОБЫКНОВЕННЫМ для тех, кто только-только начинает свой многоскорбный многолетний, молитвенный покаянный путь к живому общению с Иисусом Христом.
Наступил июнь. Вокруг уже поднялась разбуженная к жизни жарким летним солнцем зеленая трава. В короткое время выросло великое множество красивых ярких альпийских цветов. Ночью 3 июня неожиданно выпал, едва не по колено, снег.

1пов6ч3.png

Смена времен года в течение ночи была впечатляющей! Вечером лето, утром — зима….
Но наиболее красивое, поразительно символичное зрелище настало к полудню, когда после ночного мороза солнце пригрело, после чего снег, немного подтаяв, присел, — вот тогда-то я и увидел тот редкий горный пейзаж, который повторно мне не приходилось видеть более ни разу в жизни.
На ослепительно белых, без единого зеленого пятнышка снежных полях, прямо из-под снега то тут, то там цвели распустившиеся в полную силу высокогорные прекрасные цветы! Белый-белый снег и цветущие на снегу: пурпурные, фиолетовые и жёлтые соцветия… Обнадеживающий и в то же время невыразимо печальный для моей души символ… Символ Жизни цветов в невозможных для них условиях в снегу. Символ той духовной Жизни что я искал повсюду. Но ни в монастырях, ни на приходе найти человека ведущего истинную духовную жизнь — я так и не сумел.
Невозможным оказалось для меня и самому достичь такой степени молитвы, чтобы во мне пробудилась истинная духовная Жизнь. Вот почему мне было столь грустно смотреть на замерзающие цветы на снегу…, они напоминали мне тех людей что ищут молитву, но мир не сочувствует таким людям…, он не принимает и не понимает их. Мир отторгает истинно молитвенных людей и делает многое для того чтобы молитвенники не жили среди общества.
Общество УБИВАЕТ молитву.
Так всегда было и так будет во все времена!
Истинная молитва и общество ВСЕГДА будут несовместимы и всегда, всякий кто ищет истинную молитву, будет удаляться от людей.
Этот редкий пейзаж мне приходилось наблюдать почти три дня. Вскоре летнее солнце все-таки взяло верх, и снег потом уже, как и обычно, стал выпадать лишь на наиболее высоких вершинах гор.

1пов6ч4.jpg

Глава шестнадцатая
Полтора часа с Ангелом

Как грустно, туманно кругом…
Тосклив, безотраден мой путь…
А прошлое кажется сном…
Томит наболевшую грудь…
.
Ямщик, не гони лошадей,
Мне некуда больше спешить.
Мне некого больше любить,
Ямщик, не гони лошадей…
.
Как жажду, средь мрачных равнин,
Измену забыть и любовь,
Но память, мой злой властелин,
Все будит минувшее вновь.
.
Ямщик, не гони лошадей,
Мне некуда больше спешить.
Мне некого больше любить,
Ямщик, не гони лошадей…
.
Все было лишь ложь и обман…
Прощай, и мечты и покой,
А боль незакрывшихся ран
Останется вечно со мной.
.
Ямщик, не гони лошадей!..
Старинный романс
В монастыре я так привык к частой исповеди причащению и к ежедневным службам что на кордоне душа моя начала заметно страдать без служб. Очень хотелось сходить мне в храм на службу, на исповедь и на причастие, но у меня не было коня. Лошадь на кордоне, при бедственном тогдашнем материальном положении Алтайского государственного заповедника, была всего лишь одна и она ежедневно была необходима начальнику кордона.
Передо мной стал выбор или идти по хорошей дороге, длинным кружным путём с неизбежными ночевками в незнакомых мне алтайских поселках или искать свою тропу к храму. Очень не хотелось ночевать мне у незнакомых людей. Егерей местные принимали с большой охотой, но не бескорыстно, конечно же. Ты ночуй в моём доме когда захочешь, а потом когда я с друзьями приду охотиться в заповедник на марала, закрой глаза…
Неприятная сделка и навязывали её повсюду.
Но не только по этой причине не хотел я появляться в незнакомых алтайских селах. Будь сёла хоть какими, но душа моя стала страдать и томиться от общества, как страдает и томится она до сего дня.
Обдумав всё тщательно я зашел в дом к начальнику кордона, взял у него его кожаный планшет и в течении получаса тщательно изучал по наиболее подробным картам весь тот район, в котором я теперь жил.
Удалось отыскать тропу ведущую в посёлок где служил знакомый мне иеромонах не заходящую в населённые пункты.
Когда я понял что нашёл что хотел, взял карту у Александра, принес домой перерисовал интересующий меня участок пути отдельно себе на бумагу, нанёс на него координатную сетку и обклеил самодельную карту с двух сторон скотчем зная, что в пути мне нечем будет укрыть её от дождя.
По намеченной тропе, минуя четыре высокогорных перевала, пройдя около сорока километров я имел шанс дойти за день до той пастушеской стоянки, хозяина которой я хорошо знал еще по первому периоду моей работы в заповеднике. От стоянки до того алтайского поселения, где был православный храм, оставалось идти еще столько же.
Я решил разделить поход на две части.
Если встану пораньше, думалось мне, пройду четыре перевала и если не собьюсь с дороги, то смогу быть у знакомого пастуха задолго до наступления темноты. Останется время на отдых. Последний перевал на этом маршруте более всего беспокоил меня, он был наиболее высоким: на верхней точки тропы ведущей через этот перевал стояла отметка выше двух тысяч метров.
Внизу, под подножьем горы, находился выгодный для меня ориентир — два озера: одно почти идеально круглое, другое продолговатое и длинное. Потом начиналась граница леса, где (я знал это хорошо по опыту) тропу я не смогу найти сразу и мне будет нелегко, но у меня на этот случай должен был остаться достаточный запас времени.
Осознавая сложность незнакомого мне маршрута я вышел из дома в полчетвертого утра, чуть только начала заниматься светлая полоса зари над горами. Вышел столь рано, чтобы был у меня запас времени на непредвиденный случай. С собой взял: двухдневный запас продуктов, спички, нож, воду, прорезиненный плащ и часы.
Первые два перевала прошел с удовольствием, бодро без каких-либо затруднений. Направление тропы почти не менялось. Ориентируясь по часам и солнцу я понимал, что иду правильно, но на третьем перевале, когда я миновал верхнюю точку и уже хорошо спустился вниз, на меня обрушился штормовой ветер.
Некоторые порывы ветра, в полном смысле слова сбивали меня с ног.
Ветер дул со столь страшной силой, что как я ни старался, но я даже не мог увидеть на своей собственной руке часы, чтобы узнать, сколько прошло времени с начала штормового ветра? Неестественной, никогда ранее невиданной мной силы ветер, буквально выдавливал мне глаза, а крупные капли дождя болезненно и жестоко били по лицу.
У меня возникала почти уверенность, что ветер это не был вызван естественными погодными условиями, но это духи зла решили испортить мне этот день и поход в храм.
Я наклонился как мог ниже к земле, плотно прикрыл лицо ладонями рук не вынося болезненных ударов крупных дождевых капель в лицо и так пытался хоть шагов по пять-шесть, в перерывах между порывами ветра сметающего меня с ног идти вперёд.
Самое же неприятное в этой истории было то, что мне негде было укрыться от вездесущей пытки штормовым ветром, сокрушающего не только мои глаза, но и всё мое тело.
Я шёл, вернее, еле-еле перемещался по открытой гольцовой зоне, где нет: ни скал, ни деревьев, ни крупных камней. Мне негде было укрыться от ветра. И как я не хотел уклоняться от выбранного маршрута, но мне пришлось свернуть с тропы и пройти с километр в сторону, где виднелся старый дощатый загон для овец, которым, время от времени, пользовались местные пастухи во время выпаса скота на альпийских лугах. Когда я, обессиленный, вошел в помещение загона, мне стало значительно легче.
Дощатое, примитивного вида помещение старого загона от неестественно жестоких порывов ветра (ни до ни после этого случая я не встречался со столь сильным ветром) в полном смысле слова ходило ходуном.
У меня возникло чувство что смотрю фильм ужасов. Некоторые доски с такой силой хлопали о стены что казалось, были готовы вот-вот сорваться со своих мест. Но я точно знал, что с досками ничего не сделается. Не все, но некоторые из них были привязаны толстой проволокой к обрешётке сарая. И если уж этот старый загон выдерживал порывы горных ветров судя по его виду уже не один десяток лет, то и сейчас с ним случиться ничего не должно было.
Внутри сарая было совершенно пусто, голая, выбитая копытами овец земля. Мне негде было присесть. Дощатая дырявая крыша сквозь которую было видно небо и земляной пол — вот и все удобства!
Но и это было большим преимуществом для меня.
Как мог, я искренне благодарил Бога за укрытие от ураганного ветра. В этой ситуации у меня был лишь один выход — ждать, когда ветер хоть немного умерит свою страшную силу, и молиться.
Два или три раза я делал отчаянные попытки выйти из старого загона, но вопреки своему желанию мне приходилось вновь поспешно возвращаться назад и, стоя в углу, где меня не так сильно продувало ветром, терпеливо ждать, пока разбушевавшаяся стихия хоть немного, но ослабит свою неукротимую ярость.
Время шло… Прошло более часа, а ветер и не думал стихать. Я поглядывал на часы и начал заметно волноваться.
Ночевка в высокогорным районе в это время года при такой погоде ничего хорошего не предвещала. Хоть на календаре и было 8 июня, это не исключало минусовой температуры ночью, а ливший на улице крупный дождь ночью мог в любую минуту превратиться в густой снег.
Я подкрепился едой. Потом, осознав положение, через силу заставил себя, не оглядываясь назад, бегом бежать вниз по горной тропе. Если, думал я, мне удастся пробежать хотя бы с полкилометра ниже по высоте, то там ветер должен быть по моим расчётам значительно слабее, чем на крутом северном склоне перевала, с которого я спускался.
Расчет оказался верным. Преодолев некий невидимый мне метеорологический рубеж, я попал в зону, где ветер хотя и был сильным, но всё же он не сбивал меня с ног.
Когда же я спустился в долину между третьим и четвертым, самым высоким, перевалом, тропа круто повернула на восток и пошла по южным склонам. Ветра там совсем почти не было. Подойдя к гольцовой зоне, я остановился и задумался.
Я осознавал что нахожусь на «точке невозврата». Если повернуть назад, то с немалыми затруднениями, может быть лишь только поздно ночью, но я смог бы вернуться на кордон, но если пойду вперед, то через два-три часа об обратной дороге можно будет даже и тенью мысли не задумываться.
Я остановился, раскрыл карту. Тщательно взвесил все «за» и «против». Впереди меня ждал подъем на перевал и спуск, по координатной сетке это было немного, километров двенадцать.
После спуска между двух озер, если только мне удалось бы сразу же найти начало тропы в лесной зоне, оставалось пройти всего лишь восемь километров, где меня ожидал надежный ночлег, это было тоже немного. Даже если хозяина стоянки не будет дома, то помещения летних аилов на замки отроду никто на дальних пастушеских стоянках не запирал. Если в него входили идущие мимо путники и оставались там на ночь — это почиталось нормой.
Тропа, уходящая на верх перевала, была шириною в несколько метров. По всему было видно, что это была единственная и основная в этих местах тропа через перевал, по которой регулярно местные пастухи на краткий летний период (длившийся не более полутора-двух месяцев) перегоняют скот на альпийские луга и обратно. Сбиться с этой тропы мог только слепой. Наверху же перевала, я должен был увидеть прямо под собой два озера, одно продолговатое, а другое круглое. Оно называлось Кулу-голь. Заблудиться при столь понятных ориентирах мне было почти невозможно.
И я решил миновать «точку невозврата», надеясь на ширину тропы и на те ориентиры, что ждали меня за перевалом.
Около трех или четырех километров подъема на перевал все шло хорошо, но потом начали появляться первые признаки приближающегося серьезного испытания, крайне опасного для любого путника в горах.
Из-за высоких острых белоснежных вершин вышла и стала быстро приближаться ко мне вместе со слабо усиливающимся ветром белая, с разорванными краями полоса тумана. «Это облака», — подумал я. Если облако не очень большое, то налетевший туман сгустится и через несколько минут может исчезнуть совершенно бесследно, не оставив за собою даже легких воспоминаний, но если это широкий облачный фронт (о чем мне не хотелось даже и думать!), то плотный туман мог напрочь лишить меня видимости от нескольких часов до нескольких суток.

1пов6ч5.png

По усиливающемуся дождю и быстрой нарастающей плотности тумана я понял, что обстоятельства приняли крайне нежелательный для меня поворот.
Дождь начал лить как из ведра. Туман усилился настолько, что спустя минут двадцать, далее трех-четырех метров от себя я ничего уже не мог разглядеть.
Под ногами стали, то там то здесь, появляться островки снега еще не успевшего растаять на этих высотах зимнего снежного покрова, а в течении получаса дождь прекратился и перешел в густой снегопад. Наконец, я потерял вообще всякую ориентировку.
Ни сторон света, ни обратного следа, ни малейших признаков неожиданно исчезнувшей из-под моих ног тропы (глядя на которую я всего лишь час назад говорил сам себе: «С этой тропы может сбиться только слепой») я не видел и видеть уже не мог.
Неожиданно для себя я оказался в таком положении, что отсчет моей жизни мог прекратиться через два-три часа… Спички были герметично упакованы, но на этих высотах не рос даже кустарник. Рядом с собой я видел лишь голые камни с тонким слоем мха на них и крупные острова нерастаявшего зимнего снега.
Сухие места на мне остались разве что под мышками. Новый, две недели назад купленный мной прорезиненный плащ оказался подделкой и не защищал от дождя.
Мне оставалось лишь выбиться из сил, перестать двигаться, уснуть и… Я очень хорошо понимал, что это будет последний сон в моей жизни…
Казалось, самым разумным в этой ситуации было бы мне оставаться на одном месте до тех самых пор, пока не восстановится видимость, но остановиться хоть бы и на один час, в тот день для меня означало бы то что я сам себе однозначно подписал бы неизбежный смертный приговор.
Единственным шансом выжить было — идти вперед и только вперед, пусть даже и в совершенно неизвестном для меня направлении. Хотел я того или нет, но у меня оставалась надежда только на единого Бога. Что Он решит, то пусть и будет со мной!
Я непрерывно читал Иисусову молитву:
«Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, грешнаго. Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, грешнаго. Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, грешнаго» В это время со мной начали происходить неожиданные внутренние изменения, причиной которых сам я быть не мог. Эти изменения подавал мне кто-то могущественный и сильный извне.
Вопреки угрожавшей мне крайней опасности, которую, будучи опытным в горах переоценивать я никак не мог, я успокоился. По телу стал гулять удивительно приятный необыкновенной силы жар. Было такое чувство что находился я не на холодном ветру в горах, а в жарко натопленной бане, в парилке, на верхней полке.
Внутри души моей, почти без моих усилий, как-то сама собой начала твориться столь внимательная молитва Иисусова какой прежде я в себе самом никогда не испытывал. Ну, а что было совсем уж удивительным — я начал отчетливо и ясно видеть под собой ту самую горную тропу, по которой я единственно только и мог преодолеть находящийся передо мною высокогорный перевал. Я отчетливо и ясно видел эту тропу в течение полутора часов — под слоем снега доходящего мне, временами до пояса и даже выше!
Высота нерастаявшего снежного покрова лишь вначале доходила мне до колен, потом поднялась выше, и, наконец, мне пришлось идти по снегу с великим трудом утопая в нем по пояс.
Туман сгущался сильнее и сильнее. Наконец, я потерял отсчет не только направления, в котором я шел, но даже казалось…, мне и самое время неожиданно остановило для меня обычное естественное своё течение. Полтора часа я не видел вокруг себя ничего и не слышал.
Вокруг меня и внутри меня стояла удивительно плотная, плавающая в белом, необъятно огромном молоке тумана неземная мистическая тишина!
По временам мне начинало казаться, что я иду по туману целую вечность. Казалось что жизнь моя, все мои прежние тревоги и заботы — это лишь только иллюзия и ничего более. Казалось что единственной реальностью для меня всегда был и будет только вот этот, удивительно молчаливый, в своем величии необъяснимо прекрасный, отовсюду окружающий меня, необъятно широкий, белый бесконечный туман. Где-то там, надо мной, я знал, высоко стоит солнце, ярко освещая своим светом долины гор, но я был скрыт от солнца плотной завесой облачного фронта, величины которого не знал.
По временам возникали пугающие мысли.
Кто-то вкрадчивый, очень уж не ко времени заботливый тихонько нашептывал мне: «Куда же ты идешь? Ни вокруг себя, ни под собой ведь ничего ты не видишь. Да ты кружишься на одном месте! Вот увидишь — через час-другой наткнешься на свой же собственный след. Тогда поймешь, что идешь не туда, куда надо. Что тогда ты будешь делать?! Ты идешь неправильно. Нужно идти в другую сторону…» и т. д. и т. п. тревожные мысли
Иногда эти сомнения становились едва-едва выносимыми. Так что я готов был остановиться и перестать идти далее, но… у меня не было выбора. Надо было идти вперед продолжая слушать другой голос, отчетливо и внятно говоривший мне:
«Ты не заблудился. Ведь ты же ясно видишь тропу, по которой тебе надо идти, — вот и иди по ней! Чего лучшего тебе еще желать? Ведь ты не мерзнешь и силы есть, разве тебе плохо?» При этом душу мою охватывало неизъяснимое, не свойственное для меня, внушенное мне извне, спокойствие.
Хотя я и шел по склону горы всё время только наверх, но постепенно снежный покров под ногами становился все меньшее и меньше до тех пор, пока не стал доходить мне только лишь до колен.
Прошло более часа как я шёл, как мне казалось, по бесконечному молоку тумана, после чего увидел в нескольких метрах от себя выплывшее из тумана дерево!
Конечно же, на той высоте, где я в то время находился, деревья расти не могли. Это было культовое дерево, сухая палка, которое с незапамятных времен язычники-алтайцы, привязав к лошади, подняли по горной тропе из долины и, установили его вертикально, обложив со всех сторон внушительного размера пирамидой, сложенной из крупных и мелких камней, для того чтобы дерево не упало от порывов горного ветра.
На ветках этого дерева висело множество белых и цветных ленточек. Это были приношения духам гор, которые, приученные к подобным приношениям с детства, не забывали делать почти на всех вершинах перевалов язычники-алтайцы. Один Бог знает, как сильно я обрадовался этому дереву!
— Слава Тебе, Господи! — вырвалось у меня вслух. — Правильно иду!
Культовое дерево означало для меня в тот момент самое важное!
Я точно находился на той самой верхней точке моего последнего на моем маршруте перевала что я отметил на карте.
Если бы не плотный густой туман и ни на минуту не прекращавшийся обильный снег, то я мог бы сразу же увидеть прямо под собою, с километровой высоты, два так долго ожидаемых мною озера, одно продолговатое, другое круглое. В сердце моем проснулась надежда на то, что я наконец-то смогу выбраться из почти безвыходного своего положения живым.
В этот момент та сила, что привела меня на вершину этого перевала, сразу же оставила меня… я ясно почувствовал это.
Во-первых, мне стало страшно.
Во-вторых, я перестал видеть ту тропу под снегом, по которой я только что пришел к культовому месту.
В-третьих, я стал сразу же не просто мерзнуть, но до изнеможения замерзать. Также и та молитва Иисусова что была внутри меня прежде до этой минуты, как я не усиливался читать её внимательнее, но сила молитвы покинула мою душу.
Я ничего не мог поделать с тем, что произошло.

1пов6ч6.png

Только Бог мог вернуть того Ангела, который довел меня до вершины перевала. Я посмотрел на часы отметив время прибытия на вершину. Сделал из камней ориентир на той стороне, откуда я пришел и присел отдохнуть на камни.
Трясущимися от холода руками развязал походную сумку, подкрепил себя пищей и стал думать от том что делать дальше.
«То, что я вышел к дереву с лентами, это, конечно же, самое настоящее чудо и чрезвычайная для меня удача», — думал я. Дальнейшее направление пути я не потеряю потому что отметил кучкой камней ту сторону откуда пришел, но была сложность. Я помнил, что на карте, где была обозначена верхняя точка этого горного хребта, в том направлении куда мне необходимо было идти был обозначен крутой, местами отвесный спуск и если я не сумею найти тропу ведущую по крутому спуску вниз, то это была почти верная смерть…
Мне нужно было по северному склону спуститься вниз до той точки где завершалась нижняя граница фронта облаков выше которого я тогда находился чтобы увидеть два озера. Тогда, у меня был шанс выжить. Конечно же, при условии, если я сумею благополучно достичь в плотном тумане, густом снегу и метели нижнюю границу облаков, которая, — по опыту я хорошо знал это — могла проходить всего лишь в трехстах-четырехстах метрах ниже меня, и уж никак не более полукилометра.
Но как я мог безопасно преодолеть такое, казалось бы, незначительное по своей протяженности расстояние?
Непроглядный туман и плотная метель, именно они были сейчас наиболее опасны для меня, но мне надо было, во чтобы то ни стало, срочно спускаться вниз, чтобы как можно скорее выйти из погодной слепоты.
Выход у меня оставался только один. Пробовать на свой страх и риск спускаться вниз по крутому склону сразу же неподалеку от культового дерева до тех пор, пока не выйду из границы облаков.
Ясно представляя себе рельеф спуска, который был изображен на карте, я, конечно же, осознавал крайнюю опасность предстоящего мне пути, но какого-то другого, более разумного выхода я не находил и я решил рисковать.
Не прошёл я десяти шагов в сторону от культового места как горный уклон, по которому я начал свой спуск, стал быстро переходить в обрыв. Видимость же была столь плохая, что далее трех-четырех метров внизу себя я ничего не мог видеть.
Минута, и я достиг той точки, где мне поневоле пришлось принимать решение. Я очень хорошо это знал. Стоит мне сделать один неправильный шаг вниз, то дорога назад и наверх, может оказаться отрезанной для меня раз и навсегда!
В нерешительности я остановился перед ожидавшей меня неизвестностью во тьме и метели…
Если бы не многолетний опыт путешествий по высокогорным районам, то, скорее всего, я без особых сомнений скатился бы еще на несколько метров ниже, где пока что передо собой я не видел никакой явной опасности. Но я знал, что, желая выиграть для себя незначительные метры, я рисковал попасть в одну из самых распространенных смертельных ловушек в горах на Алтае.
Бывает так.., скатится неопытный путешественник по горам, хоть зимой, хоть летом, всего лишь на несколько метров вниз, будучи привлеченный кажущимся ему коротким и безопасным спуском с горы. А потом, когда бывает уже поздно что-то исправить, вопреки своим расчетам, путник оказывается в таком месте, откуда спуск вниз становится для него невозможным, ну а путь, пусть даже это всего лишь два-три метра наверх, ему может преградить ничем не преодолимая бесконечная мелкокаменистая или снежная осыпь. И сколько ни делай по таким осыпям попыток подняться хоть на полметра выше, все будет бесполезным.
Изредка егеря находят останки таких вот неопытных бедолаг, которые бывают видны в горах далеко. Зрелище печальное и глубоко символичное. Внизу пропасть, а на небольшом каменном островке — человеческий скелет. Сверху же — совсем не длинная, но все же бесконечная мелкокаменистая осыпь… и подойти к этому скелету без веревки и специального снаряжения, чтобы похоронить его, тоже ведь, не подойдешь. Так и останешься с ним по соседству навсегда.
Очень не хотел я пополнить собою число этих печальных экспонатов в горах.
Подумав с три-четыре минуты, я решительно повернул назад и к своему ужасу заметил, что за то краткое время, пока я находился в раздумьях, непрестанно падающие с неба крупные хлопья свежего снега и ветер почти полностью засыпали мой след, ведущий к культовому дереву! Я упал на колени и, поспешно разгребая снег руками, стал на ощупь отыскивать свои следы ясно осознавая, не найду их, шансов на жизнь не останется никаких. В страхе, ползком вернулся я наверх к каменной пирамиде.
Сел на камни и глубоко задумался…
Сила, приведшая меня к этому месту, за грехи мои оставила меня.
Если сделаю еще одну попытку скатиться вниз под гору, то меня может ожидать внизу или медленная смерть, если застряну на уступе, или же смерть быстрая, если сорвусь в пропасть. Но ведь вполне возможно, что внизу может не оказаться: ни уступов, ни пропасти. Тогда мои опасения погибнуть могут оказаться напрасными.
Если бы густой туман облаков рассеялся хоть на несколько секунд!
Но признаков отступления непогоды не было и не намечалось. Снег то медленно и тихо, крупными густыми хлопьями приносил свое обычное обильное жертвоприношение на холодную землю, то перемешиваясь с порывами ветра рисовал передо мной размазанную футуристическую картину. По опыту я знал, что такая погода обычно быстро не меняется. Что было делать?
Оставалось только сделать еще одну рискованную попытку спуститься круто вниз, к озерам по обрыву горы, сразу напрямую в надежде что там нет ни осыпей ни пропасти.
Я взял левее и пройдя метров двадцать или тридцать вниз, вновь достиг места, где мне опять пришлось решать: или скатываться вниз в неизвестность, или же поворачивать назад наверх, всё к той же самой, почти неминуемой медленной смерти от холода на вершине перевала.
Благодарю Бога, что в тот момент благоразумие и многолетний опыт путешествий по горам взяли верх и не дали мне сделать рокового шага в неизвестность. (Как потом я узнал у местных я скатился бы прямо в пропасть) Пришлось возвращаться к пирамиде.
Я сел на камни и горько-горько заплакал…
«Видно, за тяжкие грехи мои придется мне здесь умереть… Недели через три пастухи будут прогонять здесь скот на пастбища в соседней долине, вот тогда-то они и найдут мой труп на этом месте…» — подумал я.
Мысль эта, в своей очевидности — крайне мне была неприятной. Но я ясно понял, если отойду от этого места хотя бы на пару десятков метров, то скоро собьюсь с дороги и обреку себя на то, что даже и тела моего может долго никто не найти в горах. «Лучше уж здесь…» — подумал я. И горькая, горче самой смерти, лютая и злая тоска сдавила мою душу. «Тридцать лет… тридцать лет всего-то только и прожил!
Короткая бездумно прожитая жизнь!..»
Я завернулся в насквозь промокший и начинающий покрываться слоем хрустящего льда плащ и приготовился к неизбежной кончине. Мороз стал брать надо мной полную силу. Зубы стали выбивать сильную неритмичную нервную дробь. Руки и ноги затряслись как в лихорадке.
«Всё, — с отчаянием подумал я, — два, от силы три часа осталось мне жить, не больше. Это уже точно конец…»
Кто-то может и не поверить мне, но душевных сил у меня тогда не находилось даже и на то, чтобы поплакать больше. Я очень хотел плакать. Так сильно хотел плакать, как никогда ничего, пожалуй, в жизни своей не хотел, но я не мог… не было сил на слёзы.
Один только Бог знает, какое это было тогда для меня невыразимо тяжелое испытание… В моей голове осталась всего лишь одна-единственная мысль: «За грехи мои, видно. Богу так угодно, чтобы я принял здесь смерть от мороза».
Внутри моего тела начало происходить что-то невообразимое. У меня было такое чувство, будто во мне непрерывно работает отбойный пневматический молоток. Тело мое стало испытывать невероятно сильные боли и страдания.
Я приготовился к смерти.

А, страшная смерть, что ты стоишь надо мной?
А, страшная смерть, что ты стоишь надо мной?
Или кого ищешь, так зорко глядишь?
Или кого ищешь, так зорко глядишь?
.

Или ошибаюсь, иль вижу во сне?
Или ошибаюсь, иль вижу во сне?
А, страшная смерть, отойди от меня!
А, страшная смерть, отойди от меня!
.

Я пойду в церковь. Богу помолюся.
Я пойду в церковь. Богу помолюся.
Ко Святым Тайнам — причащуся!
Ко Святым Тайнам — причащуся!
.
Духовный кант
Вдруг я почувствовал толчок в плечо…

1пов6ч7.jpg

Чей-то мягкий, спокойный участливый голос спросил меня:
— Что, намучился?
— Намучился, — ответил я.
— Вставай, пойдем дальше, — повелительно сказал мне тот же самый голос.
— Куда? — спросил я. — Куда мне идти, когда я не знаю дороги?
— Домой. Я отведу тебя домой, — сказал голос.
Что мне оставалось делать? Лишь повиноваться неведомой для меня могущественной силе, в руках которой (на самом деле) всегда находились как моя жизнь, так и моя смерть.
Ни времени, ни сил на детальные исследования, о которых иногда так любят, цитируя Писания, поболтать от скуки на православных форумах некоторые верующие, от Бога ли был пришедший ко мне Ангел или же нет, у меня не было…
Сил моих едва-едва хватило только лишь на то, чтобы на трясущихся, с трудом удерживающих меня ногах, встать.
Закоченев от холода, я неуверенно раскачивался из стороны в сторону. С трудом удерживал равновесие. Представлял из себя крайне жалкое зрелище… сколь же всё таки болезненно смирил мою гордыню Господь на вершине этого перевала…, но я не думал тогда ни о гордости и ни о чём вообще не думал, но лишь попытался продолжить свой трудный путь.
Неожиданно для себя, я опять почувствовал внутри себя то же самое необыкновенно приятное тепло, что на полчаса покинуло меня на культовом месте. Тропа под снегом стала вновь отчетливо видимой для моих глаз. Вернувшаяся молитва начала обычное успокаивающее действие на душу. Тело на удивление быстро отогрелось. Сил оставалось немного, но я мог идти вперед.
Когда же тропа стала в некоторых местах заметно забирать вверх, я удивился, но спорить с Богом не стал и надеяться на свой рассудок не рискнул. Шёл куда показывал Ангел, понимая что сам этой дорогой я не помыслил бы идти никогда.
Прошло минут двадцать пути.
Вдруг вокруг меня, буквально на несколько секунд, туман полностью исчез. Было такое чувство словно я на секунды вынырнул из воды и я смог увидеть прямо под собой круглое и продолговатое озеро, между которыми начиналась тропа, ведущая сквозь лесную зону к знакомой мне пастушеской стоянке, где меня ожидало тепло, надежный ночлег и крыша над головой. Но более всего меня обрадовало то, что спуск подо мной был теперь уже безопасен!
Это был крутой, но проходимый спуск в долину, пролегавший среди крупного порогообразного серого скальника. За секунду я успел разглядеть что впереди не было ни опасных пропастей, ни крутых осыпей, а внизу в долине не было даже и снега — там вместо снега шел дождь.
Густой туман облаков, насколько скоро, даже почти мгновенно рассеялся, то также скоро он вновь погрузил меня в непроглядное серое «молоко». Я же, круто свернув с твёрдой тропы, бегом ринулся вниз…
На спуске часто падал в снег, иногда боком перекатывался по глубоким наметенным в расщелины скальника сугробам снега, и делал все возможные для меня усилия, чтобы как можно быстрее выйти из той густой, почти непроглядной границы тумана, в которой я находился… Медлить было никак нельзя…
Конечно, в долине я мог разжечь костер и продержаться ночь, но удобнее бы было провести ночь на пастушеской стоянке, чем в мокром лесу, под холодным проливным дождем.
После спуска мне нужно было преодолеть широкую открытую долину, а потом дальше по лесу, всего около десяти километров. Между тем как ни физических ни душевных сил у меня не оставалось почти никаких. Ведь ещё и на подъеме в перевал, когда я брёл около часа по пояс в снегу, я уже был не раз измотан до неоднократного почти полного изнеможения.
Еле-еле, из последних сил, прилагая почти нечеловеческие усилия, удерживал я себя на ногах, преодолевая и преодолевая, казавшиеся мне бесконечными, снежные сугробы.
Сознание мое спутывалось.
Несомненно, это был самый тяжелый день во всей моей жизни.
Наконец я увидел слабые просветы в облаках и в них очертания крупного серого скальника с редкими низкорослыми высокогорными заснеженными соснами внизу.
Когда, преодолевая смертельную усталость, я спустился в долину и оглянулся назад, то на минуту помимо воли застыл на месте от охватившего впечатления.
Перед моим взором предстала невероятно огромная, величественная естественная природная панорама, напоминающая собой видеозаставку из мистического фильма.
Необъятной ширины и высоты, крутые, местами почти отвесные горные склоны, от которых я еще не успел далеко отойти, возвышались и нависали прямо надо мной почти вертикальной километровой стеной, подавляя своим невероятно огромным, впечатляющим величием утопающих в облаках, невидимых мною, но ясно подразумеваемых воображением высоких вершин.

СЛЕДУЮЩАЯ ГЛАВА

 

К ОГЛАВЛЕНИЮ ПОВЕСТИ

 

Написать письмо или оказать помощь автору