Всадник над облаками 7 часть

Повесть «Всадник над облаками 7 часть» читает RHVoice

1пов7ч1.png

Глава семнадцатая
Благословен Бог наш

В долине меня встретило уже второе большое стадо сарлыков в этот день. За первым стадом я около часа поднимался вверх на второй перевал что был на моём пути. Сарлыки, один из видов полудиких яков. Хотя они считаются домашними животными, но на Алтае за ними всерьез никто никогда не приглядывал. Внушительных размеров, полудикие-полудомашние животные, чья длинная густая шерсть нередко касается земли, лишь на вид могут казаться опасными.
Обычно, при встрече с человеком они ведут себя миролюбиво. Сарлыки столь сильно привязаны к высокогорью, что согнать их на высотный пояс ниже двух-полутора тысяч метров над уровнем моря можно только лишь методами крайнего принуждения.
По этой причине стада сарлыков искать по лесам никому и никогда не приходится. Открытые просторы и почти безжизненные крутые пустынные горные склоны являются их круглогодичным неизменным местом обитания. Они столь приспособлены к горам что свободно добывают сами себе корм даже зимой. На вид могут казаться неуклюжими, но бегают и прыгают по крутым узким горным тропинкам они с невероятной для их крупных размеров быстротой и ловкостью.
Взрослые быки и коровы, растянувшиеся по долине почти на километр, мирно продолжали пастись, не удостоив меня даже беглого взгляда. От усталости я, не огибая сарлычьего стада, пошел прямо среди них. Чувствовал, видно, этот зверь свою силу, поэтому никто из них не обратил на меня, худого, жалкого и усталого, ни малейшего внимания.
Даже традиционно считающийся хозяином тайги на Алтае медведь, и тот крайне-крайне редко дерзает подходить близко к сарлычьему стаду, не говоря уже о волках и о прочей хищной мелочи.
При приближающейся опасности быки и коровы стада быстро сбивают молодняк в середину и занимают круговую оборону. При этом поднимается ужасный рев, более напоминающий собою рыкания львов, чем мычание. И дай Бог унести куда подальше свои грешные лапы от разъяренного вожака стада даже самому крупному медведю!
Местные пастухи рассказывали мне, что вожак сарлыков может, неожиданно и быстро выскочив из общего ревущего круга, легко догнать и одним ударом длинных, иногда длиннее полуметра, рогов мгновенно прикончить утратившего осторожность топтыгина.
Молодые сарлычата, потешно, совсем не по-коровьему задрав длинношерстные лохматые хвосты, сворачивали их над спиной круглым калачиком, почти точно так же, как это делают сибирские собаки лайки, носились во всю молодую безудержную прыть по широкой пустынной горной долине.
Хотя я и знал, что посреди сарлычьего стада мне не грозит никакая опасность, но мое сердце поневоле замирало от страха, когда рядом мимо меня проносился очередной десяток «ребяток-сарлычаток», каждый из которых был размером с добрую корову.
Земля содрогалась при их быстром ко мне приближении. Сарлычата (дети — они, как известно, и в Африке дети) потешно, как это обычно делают молодые козлята, во время своего быстрого бега, насколько у них это получалось, как можно выше подпрыгивали и взбрыкивали задними ногами вверх в воздухе. На меня резвящийся молодняк, также как и взрослые особи, не обращал никакого внимания, чему я был искренне рад.
По долине то и дело разносилось их не по-детски громкое: «Р-р-р-ы! р-р-р-ы! р-р-р-ы!», гулким эхом раздававшееся в горных просторах.
Немного отойдя от стада, я остановился и, набираясь сил для дальнейшего пути, минут пятнадцать любовался на резвившихся молодых сарлычат. Продолжающийся холодный дождь был им, в отличие от меня, только лишь в радость.
Пройдя около двух километров по открытой равнине, я вдруг заметил на противоположной дальней стороне долины высоко поднимающийся к небу столб дыма, выходящий из трубы старой летней пастушеской стоянки, расположенной на краю длинного озера. Это меня очень удивило. Я прекрасно знал, что на эту летнюю стоянку пастухи должны были подниматься со скотом лишь ближе к середине лета. Не сезон было жить пастухам на этих ранним летом всегда безлюдных высотах!
Но густой, прямой как стрела плотный столб белого дыма указывал на то, что на стоянке были люди. «Может, на охоту кто из алтайцев поднялся сюда на лошадях?» — подумал я и без раздумий повернул к старому дому.
Хорошо зная традиционное гостеприимство алтайцев, я ясно представлял себе теплую встречу, возможно, с совсем незнакомыми мне людьми. Если бы на старой, полуразвалившейся от ветхости стоянке никого не было, я бы не обратил на нее никакого внимания. Но раз там были люди, значит, меня там непременно ожидали тепло и ночлег.
После того как я прошел метров двести или триста по направлению к старой стоянке, я неожиданно почувствовал внутри себя необъяснимый мне страх.
— Не ходи туда! Там тебя ничего хорошего ждать не будет! — сказал внутри меня кто-то ясно и отчетливо.
— Как это не будет? — возразил я мысленно. — Не было на Алтае такого случая, чтобы усталого путника принимали на пастушеской стоянке плохо! Если там нет сильно пьяных алтайцев, все будет хорошо.
Успокоенный этой мыслью, я продолжил идти к старому дому, из которого заманчиво продолжал валить густой столб дыма.
— Не ходи туда! Там тебя ожидает смерть!
От неожиданности сказанного я остановился. Необъяснимый страх усилился… «Не может быть! Не те сейчас времена, чтобы в горах местные алтайцы ни за что ни про что убивали пришедших на их огонь путников», — подумал я, но страх не отступал.
В километре от меня находился ночлег, тепло и сытный ужин, но по какой-то причине мне нельзя туда было идти. Я сделал еще несколько шагов по направлению к старой стоянке и вдруг ясно понял, что у меня попросту не хватит внутренних сил, чтобы преодолеть нечеловеческий необъяснимо сильный страх перед этим местом.
Пришлось поворачивать назад. Потом еще около получаса ходьбы я все останавливался и останавливался по дороге, оглядывался назад и смотрел на густой ясно видимый мною столб свежего дыма над старой полуразвалившейся пастушеской стоянкой, и напряженно думал: «Почему мне нельзя туда идти?! Ведь там же люди! А я смертельно устал и как никогда сильно нуждаюсь хотя бы в кратком, но отдыхе — там все-таки тепло и ночлег, а холодный, почти ледяной дождь льёт и льёт сверху как из ведра…»
Потом уже, находясь в более спокойной обстановке, я несколько раз анализировал в своей памяти все то, что со мной в тот день происходило в долине, и сильно удивлялся тому, что я сразу же не заподозрил ничего неладного в этом деле, прожив в лесу более половины своей жизни? Я ведь ясно и отчетливо видел белые, колеблющиеся, поднимающиеся высоко в небо клубы свежего дыма — почти около часа!
А ведь любой наблюдательный человек, даже не будучи охотником или егерем, легко заметит: свежий белый дым из печи, тем более в июне, никогда не может идти из трубы более нескольких минут… Вначале, пока еще печь не набрала достаточно тепла, из трубы действительно может идти белый дым, а потом, спустя некоторе время, дрова разгораются и белый дым становится бесцветным на вид.
В этом доме не могло никого быть!
То что со мной произошло, очевидно этому легче было возникнуть в моём сознании на фоне сильнейшего перенапряжения, было демонским мороком, не часто, но встречающимся в горах. А тот дым, что я видел так ясно и отчетливо, в физической природе вовсе не существовал да и существовать не мог. Он существовал лишь в моем воображении.
От старых пастухов я слышал немало рассказов о тех или иных проделках «куермеса» — (злой дух, по алтайски) о демонских наваждениях в высокогорьях Алтая. В силе действия на усталый организм злых духов в высокогорье мне приходилось убеждаться и на собственном опыте, но чтобы около часа бесы морочили мне голову столь явными галлюцинациями? Такого со мной ранее никогда не случалось.
По Божией милости, тропу в лесной зоне, приведшую меня к следующей пастушьей стоянке, я нашел быстро. Проплутал по лесу не более пятнадцати минут. Но идти по этой тропе было крайне тяжело не только для уставшего человека, но даже для здорового и полного свежих сил путника.
Избитая копытами ежегодно прогоняемых стад крупного рогатого скота, тропа была от долго продолжавшегося дождя раскисшей, липкой и скользкой. Несколько раз я поскальзывался и падал в грязь то спиной, то боком.
На зимнюю стоянку Ивана (так звали хорошо знакомого мне пастуха-алтайца) я пришел в почти полной темноте. Зимний дом его был закрыт на замок. В широком скотном загоне не было ни одной его коровы или овцы. Из этого я понял, что Ивана на стоянке нет, что было странно.
«Пастушеское радио» говорило мне, что Иван должен был быть на месте. А в подобных делах «пастушеское радио» (слухи из уст в уста) — в принципе почти никогда не выдавало ошибочной информации. «Значит, произошло что-то срочное и непредвиденное, раз Иван спустился со скотом вниз», — подумал я, и моя догадка подтвердилась на следующий же день.
В летнем аиле, который традиционно никогда и никем не закрывался, на меня капало с крыши, но, к счастью, небольшое количество сухих дров, старый котелок и кружку мне все-таки удалось найти.

1пов7ч2.jpeg

Единственными «удобствами», которыми я мог бы воспользоваться этой ночью, были не по росту короткие сделанные из нестроганных жердей нары да невысокий пень, на котором было сложно сидеть. Конечно же, при моих навыках быстро вскрывать чужие замки мне не составило бы ни какого труда открыть замок Ивана и переночевать в его доме в тёплом сухом месте, но подобный проступок мгновенно разлетелся бы по всей округе по пастушескому радио.
Личностью я был известной среди пастухов-алтайцев, и не дорожить своей, доселе ничем подобным не запятнанной репутацией у меня не было никаких причин.
«Пересижу у костра ночь, не впервой. Крыша над головой есть…, хоть она и течёт, но это всё-таки крыша. Разожгу костер побольше, вскипячу воду, как-нибудь отогреюсь и так скоротаю ночь. Даже и кипяток в моем положении и то великая милость Божия», — подумал я и начал натаскивать в летний аил необходимое для ночлега количество сухих поленьев.
Рано утром, чуть только начало светлеть на восточной стороне небосклона, я вышел из аила отдохнувший, немного выспавшийся, почти сухой и вдоволь напившийся горячего кипятка.
Дождь закончился. Через восемнадцать километров я прибыл на следующую пастушескую стоянку. Двери были не заперты, я постучался. Послышалось приглашение войти. Зайдя в дом, я поздоровался с незнакомым мне стариком-алтайцем на алтайском языке.
— Здравствуй, здравствуй… — приветливо ответил мне старик по-алтайски. И почти весь дальнейший разговор мне пришлось вести со стариком на его родном языке: очевидно, что он почти не говорил по-русски.
— Чай будешь? — это был самый первый, традиционно неизменный вопрос ко всякому путнику, зашедшему на пастушескую стоянку.
— Буду, — ответил я.
— Вон там черный чай, — старик указал на два больших казана, стоявших на сдвоенной длинной печной плите, — а вон там белый. Ты чай по-русски будешь или по-алтайски?
— По-алтайски.
— Тогда сам наливай, толкан (прожаренное и перемолотое на ручной каменной мельнице пшеничное или ячменное зерно) и соль на столе.
Я налил черного чая, засыпал в него толкан, перемешал посолил и начал с удовольствием пить. Старик внимательно смотрел за моими движениями. Хотя он видел меня впервые, но я был почти на сто процентов уверен, что старик знает обо мне по пастушескому радио если уж не всё, то многое.
Когда я несколько лет назад прилетел на вертолете в Алтайский государственный заповедник и впервые попал на одну из пастушеских стоянок, меня до глубины души потряс тот факт, что увидевший меня впервые в жизни старик-алтаец, коротко спросив меня, откуда я и кто, уверенно сказал:
— А, знаю! Ты в Горно-Алтайске занимался… — и рассказал мне достаточно подробно обо всех моих самых последних видах деятельности в республиканском центре за последние три или четыре года. И это спустя всего лишь неделю после того, как я впервые прилетел на кордон в совершенно незнакомые мне места за пятьсот километров от города!
Было чему удивиться, учитывая тот факт, что все передавалось только лишь из уст в уста. Среднее же расстояние между удаленными пастушескими стоянками обычно составляло от пятнадцати до двадцати пяти километров.
Когда я допил первую кружку чая, старик сказал:
— Еще пей.
Я молча налил себе ещё чаю и сделал его опять по-алтайски.
— Откуда идешь? — спросил старик со свойственным для старых алтайцев невозмутимым выражением лица.
— Из Язулы — ответил я, — вышел вчера утром.
Старик удивленно и недоверчиво посмотрев на меня и переспросил.
— Из Язулы?
— Да, — ответил я, — я там егерем работаю, вот хочу спуститься в Балыктуюль, по делам надо.
— А где ты прошел?
— Через Яломан.
— Как через Яломан? — старик явно не поверил моему ответу.
— Через Яломан, — я показал рукой в сторону перевала и, чтобы перевести разговор на другую тему, спросил старика: — А где Иван …? — я назвал фамилию пастуха, на чьей стоянке мне пришлось коротать эту ночь.
— Он в Балыктуюль спустился, коровам прививки делать надо. Начальство требует.
Вспомнив о виденном на Кулу-голе свежем дыме над старой пастушеской стоянкой, я опять спросил старика:
— А на Кулу-голь пастухи давно поднялись?
— На какой Кулу-голь? — спросил старик.
На Алтае почти каждое третье небольшое горное озеро традиционно именуется Кулу-голь, а почти каждый четвертый перевал назывался Яломаном. Хорошо зная эту местную особенность, я опять показал рукой в том направлении, откуда вчера пришел, и назвал фамилию пастуха, в чьем владении находилась старая стоянка на берегу Кулу-голя.
— Там никого нет, — уверенно сказал старик, — туда только через две недели подниматься будут. Сейчас там трава еще не выросла. Рано еще.
— Может, на охоту кто поднялся, я же ясно видел, что там из трубы дым шел?
— Нет там никого. Тропа одна. Никто не проходил. Я бы знал, — лаконично отрезал старик, — да и дом там худой, холодно там еще жить.
Хорошо зная местные обычаи, я понял, что старик говорил мне чистую правду. «Так кто же там мог быть, когда далее по этой тропе в горах даже и на сотни километров никто не живет в это время года?» — подумал я, но ничего не сказал.
— Так ты через Яломан пришел? — спросил старик, как мне показалось, с некоторым недоверием.
— Да. Там есть прямая тропа через горы, — и как мог на алтайском языке я объяснил ему подробности моего перехода.
Старик выслушал меня внимательно, все понял и молча сидел, медленно, степенно потягивая дым из длинной алтайской деревянной трубки. Я налил себе третий стакан горячего чая. И вдруг старик, вынув длинную трубку изо рта, с совершенно нескрываемым удивлением громко произнес:
— Как через Яломан?!! Да там же сейчас и на коне проехать невозможно. А ты пешком?!
Надо просто хорошо знать традиционную выдержку и невозмутимость стариков-алтайцев, чтобы дать должную цену его громкому возгласу и откровенно удивленному виду.
— Да так, прошел. Местами наверху, правда, снега много. Но это километра четыре, может, пять, а потом ничего, чисто всё. Пройти уже можно, — и, вспомнив о культовом дереве, спросил: — А от вершины перевала, где дерево с ленточками стоит, сразу вниз спуститься можно или нет? А то мне в обход долго пришлось идти по склону горы.
— Нет. Прямо пройти нельзя. Худое место. Беда будет.
— Это на коне не пройдешь, — не унимался я, желая точно знать, правильно ли я сделал, что не стал вчера спускаться сразу же вниз от каменной пирамиды, — а пешком, может, можно пройти?
— Нет, — лаконично отрезал старик, — пешком не пройдешь. Пропасть. Убьешься сразу.
Я допил третий стакан чая и заторопился к выходу, потому что надеялся успеть в поселок до начала вечерней службы.
— Оставайся, отдыхай. Ты устал. Вечером должны подъехать два моих сына с охоты. Может, мясо привезут. Оставайся, — сказал мне старик приветливо.
— Нет, — ответил я, — мне быстрей надо, — и, соблюдая местные обычаи, немного поговорил со стариком обо всем том, о чем традиционно положено говорить на всех пастушеских стоянках в подобных случаях, о общих знакомых. Потом поблагодарил хозяина за теплый прием и спешно вышел на дорогу к поселку.
Разговор со стариком-алтайцем заставил меня задуматься о многом.
Впредь надо быть осторожнее на незнакомых дальних переходах в начале лета — укорил я сам себя. А на старой стоянке, скорее всего, действительно некому было быть. Не иначе как действительно вчера «куермес» надо мною злую шутку пошутить хотел?
Из многочисленных рассказов местных алтайцев я знал, какими страшными могли быть душевные и телесные последствия для тех, кто дерзал близко подходить к достаточно нередким в этих местах демонским привидениям и призракам.
В лучшем случае, таких людей ожидало сильное душевное расстройство или же безумие. В худшем — крайне жестокое избиение. Мучение дикими плясками, безумным беганием по диким непроходимым местам и страшная смерть. Трупы тех несчастных, которым довелось испытать на себе силу демонских издевательств, были сплошь покрыты бесчисленными мелкими и крупными ранами, одежда была вся разорвана на мелкие клочья, обуви, как правило, не было и т. п.
К счастью, случаи со смертельным исходом были явлением в высокогорном Алтае редкими, но вот привидения и демонские страхования в горах были столь привычны, что на это никто даже и не обращал какого-либо особого внимания.
Если бы я не послушал вчера своего Ангела-Хранителя и дерзнул бы близко подойти к старой полуразрушенной пастушеской стоянке, то, скорее всего, и меня, за грехи мои, могла ожидать невеселая участь…
Оставшееся двадцать два километра до поселка я прошел без затруднений и приключений.
При подходе к алтайскому поселку меня встретил колокольный звон. Звонили к вечерней службе. «Как жаль, — подумал я про себя, — так торопился на службу и все равно опоздал к ее началу». На часах было без трех минут четыре, а мне еще предстояло пройти сквозь длинный растянувшийся по речной долине поселок до храма. Я хотел ускорить ход, но изможденные долгим переходом уставшие ноги отказались мне повиноваться.
Когда я подходил к храму, было двадцать минут пятого. Каково же было мое удивление, когда, открыв дверь, я услышал первые слова вечернего богослужения, которые (этими словами начинаются не все вечерние богослужения, а лишь некоторые) произносил священник в начале службы… «Благословен Бог наш… всегда, ныне и присно, и во веки веков…»
Когда же, сидя вечером за столом на квартире вместе со служившим в тот день иеромонахом, у которого я по старому знакомству остался ночевать, я спросил:
— Отче! А почему сегодня вечерняя служба началась на двадцать минут позже обычного, ведь звонили-то без трех четыре?
Он ответил:
— Да, со службой никак с псаломщиком разобраться не могли. Запутались в богослужебных указаниях на сегодняшний день, вот и начали на двадцать минут позже. Раньше такого никогда не было.
А я про себя подумал: «Богу было угодно чтобы к началу службы я все таки успел, вот я и успел к самому ее началу…

1пов7ч3.png

Глава восемнадцатая
Пустынник отец Александр

Придет ко мне из тьмы печаль
Во мне сожжёт мои слова,
Родит неведомую боль
Чтоб моя гордость умерла.
.
Опустит душу в тишину
Чтоб мог я слышать голос Бога:
«Приди ко Мне», — и я иду
Безмолвной долгою дорогой.
.
Молитва в сердце оживет.
Душа моя, забудет мир.
Все прошлое мое умрет
Умрет мой ум, мой злой кумир.
.
Я положу́ перед собой
Как света луч, лист новой прозы…
Коснусь листа, и напишу:
«Молчанье не рождает слезы»

Когда от начальника кордона я узнал о том что у озера Узунголь находящегося не далеко от границ заповедника поселился какой-то православный монах я не сразу решился идти на встречу с отшельником. «Чему» к тому времени уже до пресыщения начитанный духовной литературы и убедившийся в том что среди монашеской среды встретить опытного в молитве монаха было столь же сложно как найти опытного молитвенника и среди мирян, «я мог бы полезному научиться у него?» — думал я….
Мало мне было разочарований в разных монастырях того времени по России?
Размечтаешься душой, что Бог удостоит тебя встречи со святым человеком, поверишь слухам о святости того или иного священника, приедешь…, присмотришься… и с грустью убеждаешься в том что перед тобой, в лучшем случае, добросовестный иеромонах или архимандрит стремящийся честно нести служение Богу. В худшем случае… экзальтированный лжестарец, чему мог не мешать даже схимнический постриг.
Когда от иеромонаха у которого я исповедовался и причащался узнал что монах этот не имеет священного сана и покинул монастырь самовольно, у меня ещё более понизился интерес к нему, но о. Михаил (имя изменено) сказал мне: «Сходи к нему. Узнай. Вдруг помощь нужна? Ты же знаешь этих приезжих. Не умеют в горах жить. Что угодно может случится с ним. Если послушает тебя, уговори. Пусть возвращается в свой монастырь. Он там экономом был. Его примут назад»
Так я и попал к отцу Александру… можно сказать, что почти по послушанию.
Я бы не сказал что первая моя встреча с отцом Александром как-то особо впечатлила меня. Возможно, то (заранее заготовленное моё) недоверие с которым я пришёл к нему скрыло от меня значимость его замечаний…, возможно…
Меня немного насторожило что встретил меня человек одетый не в монашескую, но в мирскую одежду. Насторожило что в его охотничьей избушке вообще ничего не говорило о том что в ней жил монах. На стене висела небольшая икона Спасителя и это было всё. В руках его я ни единого разу так и не увидел монашеских чёток.
Попытался наудачу сказать что-то о молитве и услышал ответ неожиданно осёкший мои рассуждения:
— Мы ничего не знаем. Один Бог знает всё хорошо. Лучше не доверять себе пока не пройдёт более двадцати лет покаяния. Опасно доверять себе.
— Как же тогда молиться? — удивился я. — Если мы ничего не знаем?
— Для молитвы достаточно покаяния и усталости. Больше ничего ненужно, — ответил мне он.
— А как же внимание о котором пишет Иоанн Лествичник и святитель Игнатий? — спросил я. — Без них не может быть молитвы.
— Покаяние без внимания невозможно, — ответил мне монах. — Внимание с лёгкостью введёт кого хочешь в гордость, а покаяние никогда. Нам лучше не говорить с тобой о молитве.
— Почему? — удивился я его словам.
— Ни я, ни ты не знаем ничего о молитве. Давай оставим разговор о духовном на следующий раз.
Так вот и поговорили…
Лишь сейчас понимаю как же был прав о. Александр!
Я не был готов услышать правильные слова в первую встречу с ним.
Даже пожалел что пришел. Думал, зря пришел. Лишь отметил что молитва моя когда я остался на ночь в его избушке, усилилась как-то по особому, но я не связал это усиление молитвы во мне с отцом Александром. Подумал просто время пришло для молитвы и всё, а сам монах тут был не причём.
Я видел что ему была нужна помощь и договорились встретиться через неделю.
А внутри меня происходило изменение мыслей.
В следующую встречу мы чуть больше говорили о духовном нежели в первый раз и разговор вновь принял неожиданное для меня направление…
— Почему пришёл ты сюда? В монастыре были все удобства, здесь разве не сложнее жить?
— Мне надоела фиговая вера.
— Что значит – «фиговая вера»?! — удивился я….
— Фиговая вера это когда человек не исцеляет душу, но лишь прикрывает себя фиговыми листочками обрядов. Обрядов много, но дальше обрядов дело не идёт.
— Ну, это уже не слишком ли…? — меня немного потянуло на раздражение.
— Не слишком, — в глазах о. Александра, я не увидел насмешки, была лишь жалость, — подумай сам. Кто из нас по-настоящему носит Бога в своем сердце? Кто по-настоящему умеет переживать дух церковных праздников? Многие говорят: о смирении, о молитве, о вере, а что внутри говорящего на самом деле?
— Ну, я не знаю… — уклончиво ответил я, — осуждать никого нельзя.
— С себя надо начинать. Снимать туман обольщения с себя самого.
— Как? Говорить всем подряд: «Грешный я, грешный, хороните меня заживо?»
— Зачем так? — просто ответил мне о. Александр. — Люди ведь не глупые Сергей. Все ведь понимают что у них что-то внутри не так, но не бросают ни перед кем свой внутренний срам наружу. Люди ходят на службы, молятся; пытаются хоть что-то сделать так чтобы душа их оттаяла к Богу…., но мне кажется, что слова стали ненужны людям. Слов говорится много, ну а есть ли в них толк? Нужно, молиться о людях. Ничего не надо говорить никому. Ничему не надо никого учить. Если человек сам не пожелает спастись, никакими словами никто не сделает никого лучше.
— Значит ты молиться сюда пришёл за людей? — спросил я.
— Молиться. Но что из моей молитвы получится, я не знаю. Бог знает. Себя бы отмолить…
И опять возник у нас перерыв в разговоре до следующей недели.
Когда я шел к нему третий раз, до меня, наконец-то, начало доходить то тайное величие которое жило в отце Александре.
Я приметил, что ещё за несколько километров до его кельи душа моя впадала в особое молитвенное состояние и даже можно сказать что в молитвенный экстаз.
Ум как-то независимо от моей воли сам собой освобождался от посторонних мыслей и так хотелось только лишь к Богу, только лишь думать о Нём. И когда я находился рядом с отцом Александром, словно какая-то могущественная сила закрывала мой разум от пустомыслия.
Рядом с ним, как ни с кем другим, у меня затихали мысли и хотелось плакать и каяться в грехах своих.

1пов7ч4.jpg

Так я полюбил встречаться с ним. Не ради его слов или же наставлений которых он говорил немного, но ради того внутреннего успокоения что я получал рядом с ним.
В некоторые встречи мы вообще не говорили с ним ни о чём духовном, но я уходил от него наполненный чем-то большим чем могли бы дать мне ЛЮБЫЕ слова о Боге. Я уходил с тишиной в мыслях и в сердце, с той Живой Тишиной, до которой самому мне предстояло ещё молиться и молиться.
С каждой новой встречей с ним я видел перед собой не проповедника, но настоящего христианина сумевшего и впоследствии согласившегося обучать меня ИЗМЕНЕНИЮ себя непрестанной болезненной о себе самом покаянной молитвой.
Я увидел в отце Александре изменённую природу человека, почувствовал силу действия этой изменённой природы на себя. Понял наиболее важное для меня тогда и сейчас, что в том неизменённом состоянии каким я был и какой я есть (или каким решу остаться в будущем), настоящее православие не будет достигнуто мной никогда. Я понял, что для успеха в молитве, для того чтобы в душе моей появился тот мир что был и в душе о. Александра, мне необходимо изменить себя, изменить не поверхностно, но более глубоко, более сокровенно чтобы я и сам это ЯСНЕЕ осознавал, сколь значительные изменения во мне могли бы произойти.
Он показал мне достоинство аскетической жизни и достоинство НЕПРЕРЫВНОГО благодатного покаяния. Показал величие жизни в Боге. Показал не словами и не проповедями, но тем как он молился, как проводил своё время. Как я чувствовал себя находясь рядом с ним. Не знаю как это происходило, но его молитвы касались моих чувств даже тогда когда он ни говорил мне ни слова.
Он любил молчать и внутреннюю свою молитву, для общения со мной оставлял неохотно.
Раз за разом, встречу за встречей он напоминал и напоминал мне о наиболее важной сути духовной жизни для него, которая стала с годами, наиболее важной сутью внутренней жизни и для меня также.
Я понял что в то время когда я не болезную о всём внутри себя без рассуждения и без самооправдания перед Богом, благодати у Бога, я не получу и что всё доброе в человеке что только и может в нём быть, не от САМОГО человека должно исходить, не от его падшей (неизменённой покаянием природы) но от Природы Божией, от Его Силы, от Его Наития и от Его Власти!
Я, не сразу согласился с отцом Александром в том что всё в человеке должно быть движимо Богом.
Спорил с ним какое-то время что человек не может быть настолько чист чтобы Действовал в нём непрестанно Бог, а он мне ничего не говорил в ответ.
Он лишь продолжал молиться и я чувствовал силу его молитв на себе. А потом…, а потом он уехал вроде как на месяц, но в зиму не вернулся на Узунголь, и неожиданно мне пришла весть что он недолго проболев ушёл к Тому, покаяние перед Которым он ставил во главу угла своей внутренней жизни.
Благодарю Бога что отец Александр сумел выбить из меня, как он иногда выражался неофитский стыд и неофитскую пыль, неофитское самомнение. Указал мне единственно верный путь к Богу, единственно безопасный.
Болезновать и плакать перед Богом всемерно опасаясь (более иного любого даже греха) ГОРДОЙ самостоятельности перед Богом.
Очень очень важно человеку не слышать о духовном, но чувствовать душой силу того Духа что может жить в очень и очень редких людях подобных монаху Александру.
Сила Духа живущего в нём, открыла мою душу довериться ему как наставнику. Именно сила Духа. Как проповедник же, отец Александр не был мне привлекателен. Многословия он не позволял: ни себе, ни мне.
Что было удивительнее всего…, он не заставлял меня молчать рядом с ним. Не говорил: «Сергей, не многословь» и не говорил мне о том что: «Многословие это грех», но сила находящаяся в его присутствии Сама делала удивительно безмолвными мои мысли, а вместе с мыслями приучающимися молчать рядом с этим подвижником, приучался к молчанию и мой рот.
Слава, слава Богу, что я мог наставляться у него, пусть немного, всего один неполный год, но отец Александр был живым примером для меня каким должен быть христианин.
Немногословным.
Неосуждающим.
Нерассуждающим.
Неспорящим.
Молящимся и кающимся (не на показ) почти непрерывно.
Носящим покой не только в себе самом, но распространяющим Покой Божий и вокруг себя.
Вот, пожалуй и всё, что я могу сказать об отце Александре… настоящее имя которого я не хочу открывать.
Ещё, он учил меня пребывать умом в сердце. Прибывать в нём всегда. Думать там, молиться, каяться не мыслями, но чувствами. Не думаю что эти его наставления стоит особо обнародовать.
Кто захочет, тот сам найдёт путь внутрь своего сердца, но это небезопасный путь.
Будут индивидуальные сильные искушения у каждого кто попытается войти умом в сердце, это — почти неизбежно и без совета с духовным человеком, общими советами, вряд ли можно помочь тут кому-либо чем-либо.
Ведь люди разные очень и каждому, как говорил отец Александр, Богом предназначен свой путь. Не всем необходимо умение входить вниманием в сердце.

1пов7ч6.jpg

Глава девятнадцатая
За порогом жизни земной

Потому и вы будьте готовы,
Ибо, в который час не думаете,
приидет Сын Человеческий.
Мф.24, 44.
По непостижимой иронии судьбы, уж не знаю по чьим молитвам, смерть, неизменно щадившая меня в крайних безвыходных обстоятельствах, нашла мою душу и отправила ее в мир иной в совершенно спокойной для меня мирной обстановке.
Но, прежде чем начать предельно правдиво описывать всё что сам я испытал во время своей клинической смерти, мне хотелось бы немного порассуждать о том как я отношусь к (рассказам и) к описаниям тех людей что испытали клиническую смерть (или же думают что испытали).
Во первых, когда читаешь о том что испытывал другой человек, это не может сделать кого-либо лучше.
Делать ставку на то что кто-то прочтёт опыт моей смерти, например, и от этого (от того что человек прочтёт о загробном опыте) он станет лучше…, на это, я даже и не надеялся бы.
Ерунда это всё…
Очень хорошо сказал кто-то из современных нам подвижников: «Обмотай человека Туринской плащаницей, положи его на Гроб Господень и пусть сойдёт на него благодатный огонь… НИЧТО из этого не поможет ему до тех пор покуда он сам не пожелает исправить себя к лучшему!»
Вот ПРАВИЛЬНОЕ отношение к духовному.
Нет идеальных фильмов, нет идеальных слов и нет идеальных книг. Даже о Евангелие спотыкаются и вредят своей душе (текстами Евангелия) миллионы людей… что говорить о том личном опыте что я хочу открыть ниже?
Никакого обольщения у меня нет, а вот разумного скепсиса — через край.
Как это поймёт каждый кто терпеливо дочитает эту главу до конца, опыт смерти — не исправил и меня самого тоже! Да, я пережил самое сильное потрясение во всей моей жизни, да, потом я не мог думать ни о чём кроме покаяния и молитвы, но прошло время и меня поманил к себе грех… и не только поманил, но и увлёк внутрь себя. Было и такое о чём можно лишь на исповеди священнику и чем реже — тем спокойнее душе.
Так что…, если уж кто желает исправить свою душу, надо ему меньше читать книг о духовном, но более направить внутренних сил на САМУ покаянную молитву, на Живое (по возможности непрерывное болезненное предстояние перед Богом) вот тогда духовная жизнь даст реально светлые чувства душе, даст теплоту к Богу…, а теплота к Богу очень КАПРИЗНАЯ штука.
Чуть что не так и ищи потом молитву в себе и сложно будет найти её… Кому как, а для меня через пол дня без молитвы наступает ПОЛНАЯ духовная смерть. Я чувствую её в себе и как душа моя наполняется адскими мучениями.
Почему такая чувствительность?
Почему другие люди не страдают без молитвы так (сильно) как страдаю без неё я?
А потому что люди приучены жить теплохладно к Богу, приучены относиться к вере не как к самому важному (ежемгновенно важному) ДЕЛУ своей жизни, но как: к обычаю предков, как к субкультуре, как к способу УСПОКОИТЬ свою совесть, и ни в коем случае… ТОЛЬКО БЫ не разбудить бы её…
Результат столь легкомысленного отношения к вере… у всех бывает один и тот же и по другому не бывает… унылая пустая душа. Душа, даже и не знающая о том КАК хорошо ей может быть рядом со своим Создателем, внутри Его и т.д. Но…, чтобы Господь жил в душе, а она жила в Нём, нужно относиться к вере по Евангельски. То есть всё сердце своё без остатка надо постараться хотя бы, отдать Богу и стать разумным фанатиком Евангелия, разумным фанатиком Заповедей Христа, памятуя что не фанатиков — гнушается Бог.
………………..
О фанатизме в народе (и в сети) ходит столько недобросовестно продуманных недобросовестными людьми страшилок, что считаю важным здесь оговориться. Вдумайтесь САМОСТОЯТЕЛЬНО (не поддаваясь гипнозу чужого мнения) в значение слова «фанатизм», а потом попробуйте (внимательнее почитав или вспомнив Евангелие, Деяния, или хотя бы послания Апостола Павла, например) убедить хоть кого-либо в том что Апостолы были не фанатиками…? Так что чтущий, да разумеет.

Фанати́зм (лат.fanatismus — от fanaticus «фанатик» — от fanum «храм») — слепое, безоговорочное следование убеждениям, особенно в области религиозной; доведённая до крайности приверженность каким-либо идеям, верованиям или воззрениям, сочетающаяся с (разумной, естественно) нетерпимостью к чужим взглядам и убеждениям.
………………..
Три с половиной месяца пролежал я бревно-бревном, находясь в крайне тяжелом состоянии в новопостроенном церковном доме. Врачи признали мою болезнь неизлечимой. (Спустя 18 лет, при подробном обследовании врачи нашли таки точную причину моих страданий, но тогда, в 1997-ом, об этой причине не знали ни врачи, ни я. Впрочем, уточнённый диагноз лишь подтвердил неизлечимость моего заболевания).
Из сострадания ко мне, в тот экономически непростой год, отец Иоанн согласился содержать меня на всем готовом. Сердобольные прихожане храма поочерёдно готовили мне еду, приносили воду, топили печь в помещении, где я находился.
Дай Бог им всем спасения и всех земных благ!
Конечно же, я никак не ожидал того, что моя затянувшаяся болезнь закончится переходом в вечность, но что произошло, то произошло!
Приблизительно около получаса перед тем, как моя душа покинула грешное тело, я почти непрерывно стонал от сильных жестоких болей.
Едва-едва мог я без явного ропота на Бога терпеть все более и более усиливающиеся мои мучения. Я был в доме один. Наконец-то начал наступать для меня, казалось, крайний предел душевных и телесных мучений. Как вдруг я почувствовал, что все жестокие боли и страдания враз, неожиданно куда-то напрочь исчезли.
На короткое время я увидел себя самого у потолка комнаты, в которой я тогда находился, и тут же (вверху потолка прямо предо мной) раскрылся круглый, длинный, как мне потом показалось, бесконечный тоннель.
Тоннель состоял из частых светлых концентрических кругов, связанных между собой общими стенами.
В первый момент я даже не сумел понять значимости того, что со мною произошло. Мне показалось, что мне снится странный сон. Вначале (но это лишь вначале) всё, более всего-то и, походило именно на яркий, впечатляющий сочными красками сон.
Движимый неведомой мне силой я влетел в ожидающий меня тоннель и начал быстро, с почти непрерывно нарастающей скоростью лететь внутри него. Полет длился долго. Так долго, что мне казалось, что я уже никогда не смогу дождаться когда же наступит конец безграничного тоннеля.
Скорость моего перемещения по этому тоннелю была столь высокой, что те концентрические круги, что летели мне навстречу, в конце концов, превратились в сплошную серую полосу. И вдруг где-то далеко — там, в непостижимой для меня дали — я увидел выход. Выход приближался ко мне, я, мгновенно миновал его и оказался в неизвестном мне месте…
Первое, на что я сразу же обратил внимание, это был мой собственный вид.
Я увидел, что я — шар.
Шарообразное полупрозрачное, слегка светящееся в полусумраке существо. У меня не было рук и ног, и в то же время они у меня, без всякого сомнения, были! Не знаю, как это объяснить, но все именно так и было.
Когда я, будучи шаром, смотрел в какую-либо сторону, то я не мог уже ничего видеть из того, что находилось позади меня. Если же мне нужно было взглянуть в другую сторону, то я чувствовал, что поворачиваю вначале только лишь своей головой, а потом уже и всем телом в необходимом мне направлении.
Всё почти как на земле, но только лишь намного-намного быстрее. Там, в ином мире, духовное тело человека исполняет послушно и практически мгновенно все его желания и мысли.
Когда же я потом начал молиться Богу, то, хотя невидимая сила и несла меня с большой скоростью в пространстве, я все же ясно видел, как я встал на колени, как воздел руки к Небу, и так — не прекращая быстрого полета — молился.
Там, в том мире, вообще всё другое.
Есть что-то общее с земным миром, и есть то, чему аналогов в земном мире нет. Там, так же как на земле, есть верх и есть низ.
Внизу темно, и там ад. Там видел я бесчисленно много грешников, мучающихся в аду.
Вверху — Свет, и там Господь.
Бог, конечно, находится везде, но когда там начинаешь молиться, то все силы души направляются при этом вверх, туда, где в неприступной дали находится невидимый Престол Всевышнего. Праведники там находятся вверху, а грешники внизу — это несомненно.
Наиболее яркое отличие мира земного и мира загробного в том, что здесь мы, как бы того ни хотели, а не можем видеть сквозь предметы.
В загробном мире такой проблемы нет.
Не сходя с места, я там (одновременно) с легкостью мог видеть как различные мучения грешников в аду, так и любое из блаженств праведников. При этом видении, одна реальность меняет другую, так что прежняя реальность никак уже не мешает предельно отчётливо и ясно видеть (и отчасти даже чувствовать на себе) ту реальность что приходит после неё.
Так же как и на земле, там есть время, но оно там совсем иное.
Там как бы вечное время, а здесь на земле — временное!
Там любая душа сразу же ясно поймёт не только свое бессмертие, но и прекрасную бесконечность окружающего её пространства и времени.
Есть Бесконечность и Вечность по существу, они могут принадлежать и принадлежат единственно только Богу. А есть бесконечность и вечность по благодати, они подаются Богом тому миру, тем живым существам и тому времени в вечности, в которое предстоит перейти всякой человеческой душе после его смерти.
От этого-то и время там другое, потому что оно там так же бесконечно, как бесконечен содержащий его в Своей власти Бог.
Наше земное время после (второго) пришествия Христа на землю, как я предполагаю, прекратит свое существование, но то время, которое протекает там, оно (скорее всего) не прекратится уже никогда.
И вот это ПРЕДЕЛЬНО ясное осознание того, что душу там, в ином мире ожидает бесконечное время и бесконечное бессмертное бытие, исполняет душу такой неизъяснимо сильной радостью, что находясь в теле, описать с точностью это чувство невозможно никакими земными словами.
Нужно непосредственное присутствие и участие Божиего Духа в душе слушающего, чтобы он смог, ну хотя бы отдаленно, как-то, с горем пополам, представить себе лишь отчасти то, что будет ожидать всех нас за порогом земной жизни.
Душа, попавшая в загробный мир, сразу же начинает понимать именно свое бессмертие.
Бессмертие по благодати.
По существу же, бессмертен только один Бог.
Многим это может показаться странным, но…, ПОЧТИ всё то, что мы ценим и любим здесь, на земле, там, за гробом, НЕ ИМЕЕТ НИКАКОЙ ЦЕНЫ!
Ни родственники, ни честь, ни богатство, ни то, что о нас думают наши ближние, ни то, что мы думаем о себе сами, — там, за гробом, никому совсем никак не пригодится.
Самой важной для человека там становится лишь ОДНА-ЕДИНСТВЕННАЯ МЫСЛЬ: УГОЖДАЛ ЛИ ТЫ БОГУ И ИСПОЛНЯЛ ЛИ ТЫ ЗАПОВЕДИ ЕГО?
Мысль эта предельно проста по смыслу, но как часто, живя на земле, мы порой забываем о том, что, помимо угождения Богу, других (более важных целей чем эта) целей существования у нас на земле и быть-то более не должно…
За грехи мои за гробом меня встретили отнюдь не святые Ангелы, а бесчисленное множество бесов.
До сего дня не могу без внутреннего содрогания вспоминать их безобразный вид.
Встречая беса и заглядывая в его глаза, сразу же ясно понимаешь, что это такая ненависть, на которую не способен ни один из самых злых и жестоких людей на земле.
Глаза их светят темно-красным огнем совершенно неизъяснимой ненависти ко всякой душе человеческой, выглядят они как смола (гудрон) черны и безобразны. (Благодарю Бога что теперь уже я не вижу их как бывало это прежде) .
Они встретили меня, по множеству грехов моих, огромной громко орущей толпой!
Представьте себе большую, большую стаю черных, как деготь, ворон, летящую с огромной скоростью по направлению к вам, а при этом еще и вращающуюся вокруг своей оси, подобно скрученному по горизонтали вихрю.
Крайне ужасное это было зрелище тогда для меня.
Именно тогда, когда бесы подлетели ко мне достаточно близко я отчетливо понял это, осознал предельно отчётливо, что всё то что со мной происходит, всё то что я вижу, — это вовсе никакой не сон, а самая что ни на есть реальнейшая реальность, и что меня сейчас будут, за мои грехи, судить… Видел я там и ворота входа на начала мытарств.
(Вообще же, понятие «приблизился» или же понятие «удалился» в мире земном и в мире там, в загробном, духовном, это разные очень понятия. Там настолько иное всё, что сложно, посредством земных неповоротливых аналогий описать точнее всё то что там было и что я там испытал и увидел, почувствовал — осознал)
Что же тут начало внутри моей души твориться! Одному только Богу известна сила всех тех чувств, которые я в это время испытывал… Я упал на колени, воздел руки к Небу и взмолился, что было моих грешных сил.
Сразу же оговорюсь, что молиться здесь, на земле, так, как может молиться душа там, за гробом, я не смог бы никогда. Если бы сила моей молитвы тогда обратилась в звук, то, наверное, деревья и дома стали бы рушиться от нечеловеческой силы моего (безмолвного, там всё иное) «крика»:
— Господи! — орал я, стоя на коленях, но в то же время продолжая приближаться с большой скоростью к летящей мне навстречу, ревущей со страшной силой стае безобразнейших бесов. — Господи! Неужели уже всё? Я ведь даже и жить-то еще не начинал! Я ведь и одного краткого мгновения ещё не прожил! И уже всё?!! Господи! Пощади! Господи, помилуй! Господи, спаси! Господи! Неужели уже всё?!! — и опять по кругу те же слова (слова там тоже другие) сначала и до конца, так до тех пор пока не осталась внутри меня бедного одна лишь мысль… «Неужели уже всё?»
Когда бесы были совсем близко уже ко мне, то я утроил и даже удесятерил свой крик…
Всемогущий и Милосердный Бог не оставил моей молитвы не услышанной.
Где-то там, далеко-далеко наверху, я увидел большое сильное круговое движение, как-будто кто-то с силою возмутил надо мною невидимый эфир или воду. Куда при этом исчезла громко ревущая многочисленная стая бесов, я тогда даже и не успел как следует понять.
Кто-то могущественный и властный выхватил меня из-под самого носа у демонов, и я мгновенно оказался в том же самом тоннеле, по которому я в это, надо признаться, не очень светлое и не очень веселое место прибыл.
И опять этот бесконечный мучительный для души полет, но только уже в обратную сторону — домой, за грехи мои на мрачно встретившую меня землю.
Когда я спешно покидал комнату, где осталось моё грешное тело, я ведь толком \в те полминуты\ ничего даже и не успел осознать. Возвращался же я назад, конечно же, с совсем другими мыслями и настроением, если то, что я тогда испытал, вообще можно было бы именовать «настроением».
Душа моя так содрогалась от пережитого мной страха что мне было явно не до «настроения»!
Всё бы отдал, Бог знает, если бы мог, и бессмертия своего мне было бы не жаль, только бы не видеть более бесов поблизости и не иметь бы с ними ничего общего: ни там, ни здесь!
Летя назад по тоннелю, вновь показавшимся мне бесконечным, где-то там, в почти бесконечной дали, я увидел сквозь летящие навстречу с огромной скоростью концентрические круги выход и приближающуюся ко мне землю. Думаю, что это была не земля как планета, а скорее это был физический привычный мне мир.
Сначала я увидел маленькую, едва заметную точечку вдали, потом она начала быстро нарастать. Скорость полета сильно снизилась, после чего я ясно и отчетливо увидел с высоты птичьего полета землю, на которой я, по милости Божией, оказался. Вернулся на неё не по своему желанию, но чьею-то силою был возвращен обратно.
Стоял полдень. Сверху мне хорошо был виден горный поселок. Я отчетливо видел голубые купола храма, двор и крышу дома, в котором я умер. Пролетая сквозь крышу и потолок дома, не почувствовал даже легкого ветра от того, что прошел сквозь них.
Когда же я залетел в свою комнату, то самое первое чувство, которое я тогда испытал, это было… ЛУЧШЕ БЫ Я СЮДА вообще НИКОГДА НЕ ВОЗВРАЩАЛСЯ!
После того бесконечного света и радости, что я видел за гробом (что происходило, конечно же, еще до встречи с бесами, но я не стал подробно описывать это здесь и в будущем описывать не буду, не вижу смысла в этом) совершенно всё на этой земле мне показалось невероятно: грязным, противным, крайне дурно пахнущим… Грязный, серый, преисполненный какого-то невыразимо тоскливого, НЕИЗЪЯСНИМО мрачного смрада воздух…
Всё вокруг такое некрасивое, такое жалкое — страшнейшая ужаснейшая вонючая мрачная тюрьма, да и только!
Когда я подлетел к своему телу, остановился у изголовья и взглянул на себя, невыразимый словами ужас прокатился волнами по всем уголкам моей глубоко, в ту минуту, несчастной и перепуганной до «полусмерти» души.
Я увидел перед собой неподвижный труп с посиневшим перекошенным (очевидно, от мучавшей меня перед самой кончиной сильной боли) лицом, повернутым неестественно сильно налево и вниз.
Сам я, вернее, душа моя, был величиною не более новорожденного младенца, отчего безобразие моего трупа для меня только лишь усиливалось. Моё тело мне казалось большим и ужасным. И мне предстояло в это холодное, мерзкое, вонючее, невероятно противное тело как-то войти.
Я висел сам над собою и ясно понимал, сам я — в эту мерзость, в своё собственное тело, ни за какие награды и обещания не полезу. Но и обратно возвращаться, к бесам в лапы — было того страшнее…
За грехи мои я вынужден был выбирать между двумя ужасами.
Или ужас повторной встречи с бесами, или ужас вхождения в мое же собственное бездыханное невыразимо мерзкое тело. Так я стоял сам над собою в нерешительности.
Тут я почувствовал, что кто-то взял мою душу и с силой втиснул её в мое тело через то место, которое мы называем темечком на голове. Один Бог только знает, какой страх и ужас я в эти мгновения пережил. Но это было (за грехи мои) только лишь самое-самое начало моих новых, потом продолжившихся длительных мучений.
Пошлó всё как по цепочке: боль за болью, страдание за страданием, мучение за мучением, томление за томлением, всё, по нарастающей, так что следующее было много неприятнее и злее предыдущего…
Бог правосуден, и если бы кто-то знал тогда все те грехи мои что сотворил я перед Богом и перед людьми, то так прямо бы и сказал Богу и мне: «Правильно Ты, Господи, наказываешь его! Да мало ему ещё. Можно бы его и сильнее помучить! Заслужил!»
Оказавшись в теле, я с ужасом обнаружил, что сердце мое не бьётся и дыхания также нет.
Очевидно, за время моего отсутствия в теле сердце успело не только остановиться, но и остыть…
Я чувствовал себя приблизительно так же, как если бы меня живьем запихали в холодную невероятно дурно пахнущую неживую глину или в камень.
Я делал внутри себя невероятные усилия всей волей своей для того, чтобы заставить забиться своё сердце. Но оно меня совсем не желало слышать. Когда я потерял всякую надежду что оно начнёт биться, оно вдруг (как мышиный хвостик) дрогнуло и сделало слабенькое «тук……… тук…… тук…», но еще гораздо больших усилий мне стоило сделать первый вздох.
Один только Бог знает, как мне было в тот момент тяжело и томительно все это пережить. Словно, в тот злополучный для меня день, не одну смерть пережил я, а целых десять.
Неудивительно было потом, что я на целых три с половиной месяца после своей клинической смерти будто сошел с ума!!
Несколько раз я, находясь внутри своего холодного тела, приходил в полнейшее отчаяние и начинал роптать на Бога своего и Творца за то, что Он вернул меня назад.
«Неужели мне придется невыразимо томительно, долго и мучительно бороться внутри себя со своею смертью еще одну целую вечность, чтобы потом, выскочив из него, пуститься опять по бесконечному тоннелю вновь туда же, обратно в лапы к бесам, откуда я и пришел?..» — так думал я.
Наконец, все-таки с невероятным трудом удалось мне вдохнуть в себя первый маленький глоточек воздуха. И лишь после того, как я сделал первые несколько слабых вздохов и задышал, я понял наконец, что смерть, ПО МИЛОСТИ БОЖИЕЙ — И В ЭТОТ РАЗ ОТСТУПИЛА ОТ МЕНЯ!
Слава, Господи, неизреченному Милосердию Твоему! Чувствовал я себя после смерти невероятно плохо.
Страшная, иссушающая жажда, в почти в полном смысле слова, разрывала каждую клеточку моего многострадального тела.
На мою беду, в церковном доме в это время никого не было. Встать я не мог, а вода была на кухне, путь к которой из моей комнаты пролегал через большой зал и коридор.
Я упал с кровати на пол не обращая на боль внимания и по-пластунски пополз на кухню.
Оказавшись там, к своему огорчению я увидел, что ведро с водой стоит не на полу в углу, где его обычно ставили почти всегда, но на обеденном столе, куда обычно его никто никогда не ставил. На столе же стояла и кружка для питья воды.
Невероятно тяжких усилий мне стоило с пола дотянуться сначала до кружки, которая от моих неуверенных движений упала со стола и больно ударила меня по голове.
Потом, пролив на себя почти четверть ведра воды, я не будучи в силах привстать с пола, с трудом зачерпнул воду и наконец-то напился.
«Слава Тебе, Господи! — подумал я. — Кажется, теперь я продолжу жить», и: завыл, заскулил, как побитая собака, от вернувшихся жестоких болей.
Так же, ползком, я (про запас напившись воды) вернулся на место своих будущих страданий — на опостылевшую мне кровать.
Порою по целым дням я лежал без движения, и крупные, горькие слезы иногда катились из моих глаз: «Господи! Господи! — умолял я Бога. — Дай мне сегодня возможность только один раз встать с постели и потихоньку, по стеночке дойти до туалета и обратно, лишь один раз за день! Пожалуйста. Господи!» Но Бог знает полезное, по большей части мне только и оставалось, что продолжать бессильно скулить изо дня в день за грехи мои… так и не получая того что я просил со столь сильной болью и скорбью.
.
О опыте своей смерти и о том как я вернулся в наш мир я больше десяти лет вообще никому ничего не рассказывал. Не рассказывал даже и священнику на исповеди. Боялся, что мне никто не поверит, а то ещё назовут или обманщиком — или ищущим дешёвой человеческой славы. И ведь называли уже не раз… На православных форумах скучающие от безделья начитанные верующие кому угодно таких могут гадостей наговорить, подкрепляя свои гадости цитатами из отцов и из Писания, что я заказал себе самому дорогу на форумы.
Встретить там всерьёз духовно ищущих людей…, не думаю что это возможно.

1пов7ч6.png

Духовное развитие трудное дело! Очень очень трудное. Потому то истинно духовных людей так мало. Истинная духовность требует ежедневной работы над душой своей — в обязательном удалении от людей.
.
После своей смерти я долго потом не мог отойти от воспоминаний о загробных впечатлениях. В течении нескольких месяцев после этого случая со мной — единственным моим желанием было: только бы меня никто не замечал и не трогал. Только бы мне где-нибудь сидеть тихо, да укромно, да всё твердить и твердить молитву Иисусову.
«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного… Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного… Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного…» Совершенно ничего тогда мне было не нужно, и ни о чём более не мог думать кроме как о словах Иисусовой молитвы!
Но всё же, как слаб и немощен человек в своей до безумия глубоко испорченной грехом природе!
Прошло несколько лет, я оправился от болезни. А так как смирения во мне, разумеется, никогда и не было, то попущением Божиим, после пятилетнего перерыва вернулся ко мне: грех курения, грех употребления спиртного, и (слава Богу хоть не частого) сквернословия…
Зная о неизбежной ответственности перед Богом, грешить подчас мне сильно не хотелось, но Бог знает полезное — падения мои в самые многоразличные, а иногда даже и в позорные грязные грехи, начинали с годами повторяться вновь и вновь.
Я каялся, исповедовался, по временам исправлялся, а по временам вновь возвращался к старым грехам и на борьбу с грубыми греховными падениями у меня ушло более пятнадцати лет. Лишь спустя этот срок основные грубые страсти, наконец, перестали тиранствовать над моей душой, слава Богу!
.
Если кого заинтересует, то у меня есть описание этого же самого опыта моей клинической смерти, но уже в другой моей повести
«Пять встреч с тайнами загробного мира»

1пов7ч7.jpg

Глава двадцатая
На берегу реки, текущей в Вечность

(Единственная выдуманная глава в этой предельно правдивой моей повести. Данная глава проходила тщательную литературную обработку, что-то в этой главе убавлялось, что-то прибавлялось, многое, с годами, менялось… Эта глава – лишь попытка выразить свои духовные взгляды с помощью притчи. К тем, которые считают себя способными видеть и общаться со святыми лицом к лицу, я отношусь с недоверием…)
На берегу реки, текущей в Вечность, я увидел Мудреца задумчиво глядевшего на ее течение и спросил его:
— Как твое имя?
— Я — это ты, — ответил Мудрец.
— Ты не можешь быть мною, — возразил я.
— Нет, я — это ты, — ответил Мудрец, — потому что скажу тебе лишь то, что ты будешь способен слышать.
— Хорошо. Не стану спорить. Скажи мне, есть ли вопросы на которые ты не знаешь ответа?
— Я знаю ответы на всё — сказал мне Мудрец, — Но есть ответы, которые ты не в силах будешь понять.
— Скажи мне: в чем смысл и счастье жизни?
— Смысл жизни только в приближении к Богу. Если ты не делаешь того что приближает тебя к Богу в повседневной жизни твоей, то суетно пройдут дни твои.
— Как мне узнать что приближает меня к Богу, а что нет?
— Всё хорошо знает один только Бог. Проси Его чаще и чаще. Лишь Он Сам может открыть тебе все. Сам же человек, без помощи благодати Бога, не может ни о чем ни говорить, ни судить справедливо…
— Как узнать, что есть зло и что добро, если без Бога справедливо судить мы ни о чем не можем?
— Бог должен Сам войти внутрь твоих мыслей и упорядочить там всё. В человеке же, нет ничего чистого перед Богом.
— Как же тогда избавиться от нечистоты?
— Для того, чтобы понять это не искаженно, надо с болью о себе молиться и иметь о себе невысокое мнение.
— Где взять мне эту боль?
— Начни исполнять заповеди Христа. Только начни и эта боль появится в тебе сама собой.
— Прости меня. Скажи, как устроена душа человека? Из чего она состоит?
— Душа — это сосуд.
— Какой сосуд?
— Бесконечный. И в твоей, и в моей душе вмещается вся Вселенная.
— Трудно поверить в это. Скажи, как проявляется бесконечность в душе моей?
— События всего мира отражаются в душе твоей. Любые же мысли твои, слова и дела отражаются на всей Вселенной.
— Значит, я Бог?
— Нет, ты не Бог по существу, но все люди — боги по благодати. Есть то, о чем нам с тобой рассуждать не полезно.
— Как сделать так, чтобы злые мысли ушли из меня?
— Надо ежедневно бороться со злом внутри себя самого.
— А что такое зло?
— Зло, это все то, что приводит людей к забвению о Боге и отвлекает их ум от благодарения Ему.
Я взглянул на реку, текущую в Вечность, и спросил Мудреца:
— Как ты можешь смотреть на эту реку и оставаться спокойным и даже радостным? Смотри, сколько же там страданий?! — я указал рукой на реку.
— Мне помогает смирение и вера.
— Вера во что?
— Вера в то, что суды Божьи никогда ни к кому не бывают несправедливы.
— Прости меня. А что такое гордость?!
— Гордость, это когда кто-то живет не по воле Христа, а по своей воле…
На этом мой разговор с Мудрецом на берегу реки, текущей в Вечность, неожиданно для меня прервался…

1пов7ч8.jpg

Заключение и послесловие к авторской редакции 2017 года:
На Востоке есть поэтичная поговорка: «Даже и у самого длинного пути есть конец…» Для земных событий эта поговорка, разумеется, будет справедливой. Но Мудрец, с которым я говорил на берегу реки, текущей в Вечность, поведал мне иную мудрость.
«Пути что мы начинаем на земле не имеют конца в вечности».
Вот только куда в Вечности нас приведут наши земные пути?!
Действительно, куда?..

Кто поверит тому, что было?
Кто услышит мои слова?
Неужели ты, Русь, забыла
Про Распявшегося Христа?!
.
Кто поверит тому, что было?
Кто услышит слова мои?
Верю я, Русь Христа не забыла
И воскреснет в Его любви!

.
Мне не раз задавали этот вопрос, в те годы когда повесть стала читаемой в народе: «А может ли всё то что описано в повести произойти с одним человеком? Не слишком ли много необычного и чудесного на судьбу одного героя? Не собирал ли я для этой повести экстремальные события из жизни разных людей чтобы сделать повесть привлекательнее?»
Что сказать на это?
Бог знает полезное…, то что я открыл в этой повести для укрепления в вере тем кто ищет Господа, это лишь малая часть. Большая часть тех испытаний веры что выпала на мою многострадальную душу, была и останется «за кадром».
Очень рад, что в редакцию повести 2017-ого года, я вписал рассказ о человеке оказавшем на меня невероятно сильное, глубокое, перерождающее душу, духовное влияние, о монахе Александре (имя изменено), о котором мне стоило бы подробнее рассказать в этой повести гораздо ранее.

В РАЗДЕЛ ПОВЕСТИ

 

Написать письмо или оказать помощь автору