Всадник над облаками 3 часть

Повесть «Всадник над облаками 3 часть» читает RHVoice

1пов3ч1.jpg

Глава седьмая
Прощание с Тилли

Четвероногие друзья,
Как вы когда-то нас любили…
И в них есть тайна бытия,
Что б в школах нам ни говорили.
Взгляни в собачие глаза,
В душе живой всегда есть чудо.
Порою Бог дает им то,
О чем я долго не забуду.
Последнее моё лето, в так и не ставшем мне родным, горном поселке подходило к концу. В школе, что было вполне справедливо, ребром стал вопрос о том, чтобы оставить меня на второй год в восьмом классе.
За моё пьянство, за частые драки и за конфликты с милицией, но более за прогулы и за превышавшее всякие разумные меры, дерзкое поведение с учителями (дело доходило до стрельбы из пугача в классе и до распития спиртного в классе на задней парте во время урока математики), мне грозил железный «неуд.». А за «неуд.» по поведению — хотел я того или же не хотел, но должен был я отсиживать восьмой класс повторно. И точно отсидел бы я второй год в восьмом, если бы в процесс моего школьного образования активно не вмешался отец.
Моя мачеха была председателем учительской комиссии это-то и решило вопрос. Когда она сообщила отцу о том, что меня оставляют на второй год — мой бедный родитель пришел в неописуемую ярость!
Он схватил мачеху за горло, придавил ее к дверке шкафа слегка приподнял (она была маленького роста, даже ниже меня) и не стесняясь моего присутствия, закричал:
— Делай что хочешь! Но если у него, — отец ткнул в мою сторону пальцем, — не будет аттестата, я тебя убью! Сделай ему аттестат! И пусть убирается, куда хочет!
Таким образом, вопреки мрачным общественным прогнозам, аттестат о восьмилетнем образовании мне принесли прямо на дом, где во всех графах, кроме рисования и физкультуры, стояли явно не заслуженные мной тройки. Такая вот горькая проза жизни…
Следующий же мой аттестат я получил три года спустя, в профессионально-техническом училище: в нем была одна-единственная четверка по физике, а во всех остальных графах стояли — также не заслуженные мной — «отлично»! Получив этот аттестат, я немало удивился!
Ведь я не изменился в лучшую сторону продолжив обучение. Мог запросто прийти на утреннее или вечернее построение, еле-еле держась на ногах от выпитого ночью. Также как и прежде я регулярно пропускал занятия, как только мне это виделось необходимым. О частых драках в курсантской среде даже и речь не заходила — настолько это было привычное явление в ПТУ, в котором я обучался.
Реальные мои знания по большинству предметов не вытягивали даже и на три балла. И вдруг одни «отлично», за исключением «хорошо» по физике, которую, кстати сказать, я почти не знал… 😦
Загадка этого чуть-чуть не красного диплома раскрылась лишь через год, когда в армии я получил письмо от товарища по училищу (бывшего собутыльника).
Он писал мне: «Из тебя сделали лучшего ученика училища. О твоих успехах рассказывают первокурсникам на уроках и ставят тебя в пример. Твоя фотография висит на почетном месте, а сочинения красуются под стеклом на стене… Если бы только первокурсники знали, как ты вел себя на самом деле!»
Кто бы знал, как же мне было стыдно в армии читать это письмо моего друга, вспоминая те безобразные выходки, что я делал, особенно на последнем курсе. Получив это письмо, я наконец-то понял, откуда в моем аттестате взялось обилие не заслуженных мной пятерок… Единственное что я действительно знал на отлично это ПДД и электрооборудование.
В глубине души своей, я преподавательский состав училища все-таки уважал… И вдруг — такое неприкрытое лицемерие! Ведь они же помнили мое поведение и говорили обо мне ничего не подозревавшим первокурсникам явную ложь… Мне было грустно…
Получение аттестата о восьмилетнем образовании обязывало меня «проваливать, куда я хочу». Собрав рюкзак и продукты, я исчез на три недели в лесу, зарабатывая себе деньги на дорогу тем, что собирал на болоте клюкву и сдавал ее заготовителю прямо на месте сбора. Деньги у отца я не хотел брать из принципа. На новую обувь, костюм, дорогу и на первые личные расходы заработать удалось без особого напряжения.
Тилли в лес я взять с собою на столь долгий срок не мог: он был нужен отцу на пасеке, где нет-нет да и любил шалить косолапый.
До моего отъезда из дома оставалось несколько дней, я мог бы вернуться домой, так было бы даже и удобнее для меня, но я нарочно тянул время и оставался в лесу до самого последнего дня. Я ясно осознавал что уезжаю из этих мест навсегда. Мне исполнилось четырнадцать, я считал себя взрослой личностью, способной самостоятельно прокормиться и постоять за себя.
Отца своего я уже не любил, и, к сожалению, действительно к нелюбви были веские причины. Я желал как можно скорее удалиться из родительского дома чтобы не возвращаться в него никогда…
Я скрывал от себя это, но всё же смутное безотчётное чувство тоски от расставания со знакомыми местами и с отцом, но более, наверное, от неизвестности ожидающего меня будущего стало сильно томить мою душу. Находясь в невеселом состоянии духа я, придя домой, не обратил никакого внимания на подбежавшего ко мне ласкаться Тилли.
На сборы ушло пятнадцать минут.
Летом я жил на улице в летней кухне, поэтому для того, чтобы собраться, у меня не было необходимости заходить в родительский дом. О какой-либо прощальной церемонии с отцом и тем более с мачехой не могло быть даже и речи. Я хотел собраться потихоньку и уйти тайно, весьма огорчившись, когда услышал на веранде голос моего родителя, обращенный к мачехе:
— Кажется, это он пришел.
Что она ему ответила, я не расслышал. Голос звучал приглушённо из глубины дома.
Только сейчас, уже сам став отцом, я понимаю, что отец мой не мог не любить меня. Я был единственным у него. Внешне мы ненавидели друг друга, но с моим уходом отец мой утрачивал для себя самого близкого и дорогого ему человека, так же как и я утрачивал для себя, — самого дорогого и близкого мне человека.
Как, всё же странно устроен человек…. Более менее верную цену некоторым чувствам и поступкам своим он бывает способен дать не ранее чем сам станет в положение другого.
Даже не представляю, чтобы я почувствовал если бы ушёл навсегда от меня мой несовершеннолетний сын.
Спустя четыре года после моего ухода из дома он трагически погиб. Не ожидал я от себя такой реакции на телеграмму о его смерти, но я больше часа горько плакал навзрыд не переставая, и потом ещё почти сутки обливал густыми слезами свое солдатское обмундирование.

(для желающих помянуть в молитвах, имя моего отца Павел)
С его кончиной где-то в самой глубине души я ЗАПОЗДАЛО понял, что более родного и близкого мне человека на земле, каким был для меня отец, у меня не только никогда не было, но никогда уже и не будет… Как же, порой, поздно наши сердца исцеляются от жестокого отношения друг к другу!
Слезы искреннего раскаяния перед моим родителем оросили моё лицо лишь когда у меня самого начала проглядываться седина в бороде.
Но во времена моей обиженной юности я о перемене своего отношения к отцу даже и не помышлял. Я был гордым. Никто не говорил мне о смирении и о умении понимать и принимать ближних такими, какие они и были, со всеми их немощами и недостатками.
В доме отец с мачехой продолжали о чем-то разговаривать, я не прислушивался о чём. Отец зашел ко мне на летнюю кухню, бросил на кровать новые штаны и поставил на пол новые ботинки.
— Возьми, это тебе.
— Не надо, — грубо ответил я, — у меня свои есть.
Отец ушел. Наскоро одевшись, разложив по карманам документы и деньги, поспешно вышел из дома.
Был поздний вечер.
Застарелые обиды на отца теснили мою душу. А ведь, собственно…, что такое обида, как не ожидание любви к себе самому?
Я решил что лучше уж ночую на пароме, чем дома. Там, глядишь, попутная машина возьмёт меня до города. Идти до парома надо было чуть больше получаса. Я медленно шел по берегу реки, мысленно прощаясь с теми местами, где мне был столь хорошо знаком каждый поворот, каждый крупный камень, лежавший на берегу реки или у дороги.
Паром стоял на другой стороне реки. Начинало темнеться.
В те годы транспорт ходил редко. Было не особо чтобы позднее время, но паром мог простоять на другом берегу не только до самого утра, но в выходной день и до обеда. Кричать паромщику, хорошо знавшему меня (по простоте порядков того времени я некоторые дни подменял его на работе) не имело смысла. Перекричать шум горной реки было вряд ли возможно, да и паромщик мог к тому времени уже спать. Мог быть и ночной транспорт хоть в город, хоть из города, но такое бывало крайне редко. За ночь могла пройти одна-две машины, а нередко и этого не было. Я присел на припаромок и провел на нём около трех или четырех часов в одиночестве.
На небе высыпали яркие большие звезды, но ближе к полуночи подул восточный ветер и уверенно затянул темными плотными облаками весь небосклон от края до края. Тьма наступила полная. Темноты и одиночества я не боялся.
Частые ночевки в лесу были для меня привычным делом, но перспектива просидеть на припаромке без огня и без верного друга Тилли до самого утра не казалась мне привлекательной. Паромщик на той стороне, судя по всему, спал крепким сном потому что огня в его домике, выстроенном прямо на пароме, не виделось. Транспорта не было.
Я встал и решил вернуться домой, но, отойдя от припаромка на несколько шагов, не смог увидеть под собой даже той широкой насыпной дороги, что вела в сторону моего дома окружным путем. Тьма была в эту ночь необычайно плотная. Становилось немного не по себе. Пришлось мне поневоле вернуться на пустой припаромок, присесть на бревне и, обхватив голову руками, дожидаться рассвета.
Одно дело — когда ночуешь в лесу под сосной…
Уложишь в костер два три дерева потолще, в противоположной от костра стороне обхватишь верного пса и как-никак, а худо-бедно к утру высыпаться всегда удавалось сносно. Тут же ничего не оставалось делать, как только терпеть. Пожалел что не взял с собой спичек.
Периодически я то опускался в дремоту, то, просыпаясь, плотнее подбирал под себя полы нового пиджака и опять ненадолго засыпал. Это полусонное, полубодрственное состояние было для меня привычным.
Как вдруг неожиданно для меня, на высоком берегу, где стоял невидимый мне в ночи вековой сосновый бор, раздался громкий душераздирающий вой: «У-у-у-у-у!..»
— Волки! — по спине пробежала холодная быстрая волна страха.
Ни собаки, ни костра, ни фонаря, ни оружия.
До ближайших домов деревни почти километр. Тьма стояла невероятная. Было от чего испугаться — сон мгновенно испарился.
Спустя полминуты длинный, протяжный, с переливами, заунывный вой повторился. Страх стал сильнее охватывать душу. Хотя вой и доносился с высокого берега, но он раздавался прямо напротив меня.
Значит, выли прямо на выходе к берегу, в лесу у дороги. «Для волчьего воя место не совсем обычное, — подумал я. — Что же будет?»
Наступила томительная продолжительная тишина. Неужели ушли?
Время шло, с берега минут двадцать не раздавалось ни звука и мой страх начал понемногу ослабевать. Я почти успокоился, подумав: «Если бы захотели съесть, давно бы уже съели, да и не слышал никто никогда у нас волков столь близко от деревни. Место их воя — в глухих далеких местах, где в нескольких километрах вокруг не было человеческого жилья».
Иногда я всматривался в темноту, но ничего не происходило.
И вдруг снова, после длительного затишья, невероятно тоскливый вой снова пошел и пошёл волнообразно гулять по ночной тишине протяжными продолжительными, душераздирающими переливами… Так можно было выть только по покойнику!
И вдруг, неожиданно, по самым последним ноткам плавно затихающего воя я узнал голос своего пса…
«Неужели Тилли? — подумал я. — Но ведь он же никогда себя так не вел?»
Если я уходил из дома в направлении леса, то отогнать его от себя всегда было нелегко. Команду «Домой!» он знал прекрасно, но её приходилось повторять раз пять, а то и десять и лишь после этого он исполнял её с крайней неохотой. Но чтобы он просидел вдали от меня половину ночи? Этого просто не могло быть…
Но какой-то внутренний голос подсказывал мне: «Это он, позови его…»
Неуверенно, негромко, но отчетливо я позвал в темноту:
— Тилли, Тилли — ко мне!
Он появился из мрака необычно тихой для него медленной поступью. Подошёл ко мне так, будто не знал меня. Голова его была опущена почти до земли. Подойдя сел, но не рядом, как обычно, а в двух шагах от меня.
— Фу, как ты меня напугал! — сказал я с заметным облегчением. Подошёл к нему сам, обхватил за лохматую голову, а потом сгреб его в охапку и запахнул полами пиджака. Так мы и сидели с ним в ночи и грели друг друга, как это всегда было, когда мы были вместе в лесу.
Тилли никак не проявлял себя. Сидел тихо и молча. Не о чем было говорить и мне. Я немного потрепал его голову и отогретый его теплом начал было засыпать.
Неожиданно на противоположной стороне реки показался свет автомобильных фар. Машина, постояв минут пять на берегу, въехала на паром, и паром, медленно отчалив, начал приближаться к нам. Раздался знакомый звук удара о припаромок. Привычным движением руки я просунул толстую цепь в кольцо припаромка, находящееся на пароме, и вставил железный палец в цепь. Поздоровался с паромщиком.
— Здорово, Григорий!
— А… Сергей… здорово! Ты что так поздно здесь делаешь?
— Да в город хотел уехать, а пришел поздно, транспорта-то нет.
— До утра вряд ли кто поедет. Давай я тебя на ту сторону переправлю, там лесниковская избушка возле складов стоит. (склады — лес приготовленный для мулевого сплава — прим. автора) Там переночуешь. А утром я тебя с кем-нибудь отправлю.
— Хорошо, давай.
Машина съехала с парома и, натужно гудя, начала подниматься по крутому подъему от реки к верхней насыпной дороге. Я отцепил паром.
Паромщик перевел весло управления паромом на другую сторону и укрепил его веревкой. Паром начал медленно отходить…
На припаромке сидел Тилли и смотрел на меня. Я смотрел на него и никак не мог понять, почему же он не прыгает. Ведь он же всегда заскакивал на паром раньше меня, да и с отцом каждый день дважды туда и обратно он плавал на пароме, сопровождая его на пасеку.
Расстояние между паромом и припаромком мало-помалу становилось шире. Тилли сидел на самом краю припаромка и почему-то не прыгал. Я удивленно смотрел на него, да так и не смог ничего вовремя сообразить.
Я думал, что он хоть в последний момент, но все равно запрыгнет на отходящий паром, как он это иногда делал если опаздывал, но он не шелохнулся даже.
Когда паром отошел на расстояние, недоступное для собачьего прыжка, я побоялся дать команду «Ко мне». Мало ли что может случиться ночью в водах широкой горной реки?
Так и остался он навсегда в моей памяти…
Грустно сидящий на самом краю припаромка и смотрящий на меня прощальным взглядом.
Долго потом, в течение многих лет я вспоминал и думал о странном, необъяснимом логикой поступке моей собаки. Лишь к тридцати годам, став монастырским библиотекарем я прочитал в изданиях древнехристианских писателей об устроении душ животных и животного мира. Тогда-то я смог яснее понять смысл происходивших в ту ночь событий.
Всемогущий Бог открыл моему Тилли, что я уезжаю навсегда, и мой верный четвероногий друг, когда-то спасший мне жизнь на крутом зимнем склоне, пришел не для иного чего, но он пришёл ПОПРОЩАТЬСЯ со мной.
Горестно воя на берегу реки, он прозорливо оплакивал предстоящую нам навсегда разлуку. Грустно подойдя ко мне после того, как я позвал его, он всем видом своим яснее-ясного «говорил» мне: «Мы видимся с тобой в последний раз». А когда пес остался грустно сидеть на припаромке, он еще раз красноречиво, своим собачьим, странным тогда для меня поведением, ещё и ещё раз «говорил» мне: «Я пришел лишь попрощаться с тобой…» …. но я не сумел понять его.
Кто-то, может быть, станет утверждать, что животные не умеют разговаривать. И что у них нет разума и нет ничего, кроме инстинктов. Так нас учили в школе. Ну, это как посмотреть!
Для человека, не верящего в то, что Всемогущий и Всеведущий Бог может с легкостью открывать тайны духовного мира даже и животным, это, возможно, и так, но мне на практике много раз приходилось убеждаться в том, что кошки, собаки и особенно лошади порой ведут себя много разумнее, а в чём-то даже интеллигентнее, чем некоторые люди, имеющие высшее образование.

1пов3ч2.jpg

Глава восьмая
Анатолий
Несть человек, иже поживет и не согрешит…
Из чинопоследования заупокойной
службы Православной Церкви
Во всех поминальных записках, которые я подаю в церкви «за упокой», вслед за именами моего деда (Михаил) и отца (Павел) всегда пишу имя (Анатолий).
Анатолий мне не был родственником, да и знал я его недолго — года два, и то с большими перерывами, но он стал первым человеком на этой грешной земле, который всерьез заставил меня задуматься о том, что Бог есть.
Те немногие и простые слова, что сказал мне Анатолий часа за три до своей кончины, заставили меня в корне изменить себя, принудили пересмотреть прежний образ жизни и обратиться к истинам православной веры.
Он открыл мне что за все, что мы в этой жизни делаем худого, отвечать нам (хотим мы того или же нет), но отвечать пред Богом, придется по всей строгос
ти.
С
менив после службы в армии несколько мест работы и жительства, я устроился на вакантное место водителя в финансовый отдел одного из исполкомов Алтайского края. Наши машины, моя и Анатолия, стояли рядом в одном гараже. Вот там мы с ним и познакомились.
В любое время неизменно мягкий вежливый, предупредительный Анатолий относился ко мне как-то особо по-отечески сердечно, в почти полном смысле слова — по родственному. По возрасту он мне годился в деды. Для меня он был просто Толя, старый опытный водитель. Работа для него, как он выражался, была «дополнительным заработком к пенсии».
Неизменно выручавший меня талонами на бензин и запчастями, Анатолий скоро завоевал мое полное и, надо сказать, вполне заслуженное к нему уважение и даже любовь. Если он что-то давал мне, то на вопрос: «Сколько я тебе должен?» всегда отвечал одинаково: «А, ничего не надо! У меня этого добра полно».
Давал он много, всегда и охотно. Как говорят в народе, «с доброй душой». Если мне что-то надо было по автомобильному хозяйству или просто по дому, я уже точно знал: у кого угодно не выпросишь, но у Анатолия это точно есть, и он точно даст. И я никогда не ошибался в своих надеждах.
Когда окружающие заметили что я сближаюсь с ним мне сказали, чтобы я был осторожнее с Анатолием, ведь у него двадцать пять лет тюремного стажа и что один срок он отсидел за убийство. Поначалу я в это не поверил.
Да не может быть! Уж кого кого, а тюремную-то «братию» я знал очень хорошо. Не со всеми из них, но со многими такое бывало. «Подсадят» на, только лишь поначалу, вроде бы ни к чему не обязывающие услуги, а потом раз… 😦 и сам не заметишь как ты уже должен…, и должен такое, что не хотел бы делать. Ответные услуги, или что хуже того, идти на совместное преступление, но ничего подобного в Анатолии я не замечал. Да и не было этого…
Да, Анатолий матерился как сапожник. Да, он был первостатейный застарелый юбочник, так что не мог, несмотря на свои преклонные годы, равнодушно пропустить мимо себя ни одной мало-мальски податливой на известные дела женщины — чем всегда неоднократно удивлял меня, молодого и здорового парня. Да, мы пили с ним вместе вино и водку, но выпивал он всегда только в конце рабочего дня и никогда не более одного стакана. Между тем как я нередко, загоняя в гараж свою машину, мог, выходя из кабины, едва-едва удерживаться на ногах от передоза спиртным. За что неоднократно получал от Анатолия мягкие отеческие выговоры. И за более чем полугодовое наше с ним знакомство я ни разу не слышал от Анатолия хоть бы малого намека на столь хорошо известный мне тюремный жаргон или же поведение.
Наконец я не выдержал и прямо спросил его:
— Анатолий! А правду говорят, что ты двадцать пять лет в тюряге отсидел? — про убийство я, спрашивать постеснялся.
— Да, правда.
— Ну, и угораздило же тебя! — с искренним сочувствием сказал я.
— Угораздило, — вздохнул Анатолий и как-то сразу, я и не спрашивал его, без лишних эмоций, коротко рассказал мне свою историю.
Сидел он действительно за дело. Убил человека, искренне жалел об этом. Знал, за что сидел, и поэтому все тяготы невероятно жестокой лесоповальной северной тюремной жизни терпел как справедливое наказание за то зло, которое он сотворил, и не роптал на свою судьбу. Вот только последний срок, как он выразился, отсидел «случайно».
Зажатый обострившейся дорожной ситуацией, Анатолий врезался на хорошей скорости на «Волге» своего начальника в трамвай. Прорвал машиной жестяную кабину трамвая и сломал пожилой женщине, оказавшейся бывшим партийным работником, ногу. Учитывая прошлые судимости и гнев пострадавшей, последний срок тоже оказался не маленьким.
У Анатолия была редкая своеобразная манера разговаривать. Я не знал в жизни своей ни одного человека с подобным качеством. Независимо от того, рассказывал ли он мне о очередных своих амурных похождениях или с утончённым (явно не сибирским, он был из Крыма) юмором описывал какой-либо интересный случай из его жизни, богатой приключениями, и даже тогда когда он отчитывал меня в очередной раз за то, что я слишком быстро водил машину, — в его тоне и лице всегда и неизменно присутствовала ясно чувствуемая моею душою глубокая постоянная грусть.
Мне думается, что Анатолий уже и в то время, когда мы работали с ним в одном гараже, знал о своей скорой кончине. Знал, но никому ни о чём не говорил. Возможно, именно это его знание что недолго ему осталось жить и было причиной его не только всегда неизменной глубокой грусти, но и щедрости.
Думаю, Анатолий потому поддерживал меня, что он, старый, опытный, видавший виды и самых разных людей человек, сумел разглядеть во мне бесшабашном, те добрые наклонности, что я сам в себе тогда не видел? Сложно сказать…
В его, ставшем для меня привычным: «А, бери так… у меня этого добра полно» я, по молодости своей, так и не сумел разглядеть его болезни к смерти.
И ведь недешевые вещи он отдавал мне совершенно «за так». Да вот только о какой денежной выгоде будет думать человек, стоя у края могилы? Наверное, ни о какой… Сейчас я могу, конечно же, только отдаленно догадываться о том, что происходило в душе у моего товарища по работе. Я не слышал чтобы он о своих болезнях кому-либо что-либо говорил.
Однажды я самовольно угнал служебную машину и превратил ее в груду искореженного металла. Естественно, меня уволили с работы, но машину обязали восстановить за свой счет. Анатолий, в очередной раз своевременно выручивший меня запчастями, как и обычно, не взял с меня ни копейки.
Из-за аварии я сменил работу и с Анатолием наши пути разошлись. В течение восьми месяцев мы так ни разу и не встретились на территории большого шумного райцентра.
Встретились случайно на дороге.
Сейчас, когда сам болею тяжело, конечно же, мне хватило бы одного взгляда, чтобы понять, насколько он уже был к тому времени тяжело и серьезно болен…
Анатолий шел с палочкой, в самом начале осени не по погоде закутанный в теплое зимнее пальто, с понуро опущенной головой, с заметным трудом переставляя ослабевшие ноги. Я же в те времена был полон молодых сил и здоровья, и потому не был способен: ни замечать, ни сочувствовать болезненному виду моих ближних.
Встретив его после столь долгого перерыва я от души обрадовался.
— Здравствуй, Толя!
Анатолий посмотрел на меня своим обычным, неизменно грустным взглядом, и едва-едва заметная улыбка появилась на его изможденном лице.
— Здравствуй, Сергей, здравствуй…
Мы остановились. Я вынул из кармана только что начатую пачку сигарет.
— Закуривай, Толь.
Анатолий посмотрел на меня продолжительным, серьезным и, как мне тогда показалось, несколько странным взглядом. Его ответ меня поставил в полный тупик.
— А ты знаешь, Сергей… я теперь не курю.
— Как не куришь?! — от удивления у меня чуть пачка из рук не вывалилась. — Ты же сигарету изо рта никогда не выпускал?
— А так, не курю… бросил…
На моей памяти еще не было такого случая, чтобы столь заядлые курильщики, как Анатолий, в таком возрасте как у него могли бросить курить.
Я нерешительно повертел сигареты в руке и закурил сам. Мы поговорили о чем-то незначительном и пустом, и на прощанье я, будучи не в силах поверить, что Анатолий действительно бросил курить, еще раз спросил его:
— Так ты что, Анатолий, действительно, что ли, курить бросил?
— Да.
— А почему?
— Заболел.
Ну, мало ли, думаю, чем заболел. Может, простудился? Проболеется, потом опять закурит. Мы попрощались.
Вероятнее всего, я так и не увидел бы больше Анатолия в живых, если бы не случайность.
Как-то часа в два ночи приехал ко мне мой старый товарищ из города. Он работал водителем на грузовой машине. В пути у него оборвало один из ремней на двигателе. Запасного ремня у него не было, поэтому вернуться в город он не мог. Коротко посоветовавшись, я предложил:
— Ставь машину у ограды и ночуй у меня. Завтра к Анатолию с утра сходим, у него точно есть такие ремни.
— Точно найдется? — забеспокоился мой товарищ. — А то мне надо бы скорее домой, на работе завал, а у вас тут ничего не купишь.
Товарищ был прав. Снабжение запчастями во времена «торжествующего социализма» было централизованное. Всё нужное приходилось искать через друзей и знакомых; тем более для грузовиков.
— Найдется, скорее всего, — у него всегда всё есть. Давай ложиться спать.
Утром мы были у Анатолия.
Он вышел из дома. Выслушал меня молча. Не сказав ни единого слова, отправился в один из своих сараев. Почти сразу же вышел и молча подал мне ремень. Я посмотрел на маркировку. Ремень был как раз тот, что мы искали, абсолютно новый. Я спросил:
— Толя, что тебе за него? Андрей заплатит.
— А… — неопределенно махнул рукой Анатолий и устало сел на крыльцо своего дома. — Ничего не надо, бери так.
— Да, Толь, неудобно как-то, и так все время выручал бесплатно… — начал было, я, но Анатолий остановил меня жестом руки и сказал уже более резко.
— Я же сказал — не надо. Бери так.
Уходить я не решался. Немного постояв, решил предложить последний, как мне тогда думалось, уже точно беспроигрышный вариант.
— Слушай, может, я сбегаю вина возьму? Выпьем, посидим вместе.
— Я теперь не пью.
Короткий лаконичный ответ Анатолия привел меня в полный тупик.
— Как не пьешь?! Ты что, серьезно?
Анатолий сидел, устремив взгляд в сторону от нас с товарищем, создавалось впечатление что он не слышал меня и вдруг он начал говорить.
— Вот так вот, Сергей, бывает. Пока я был здоров и что-то мог, все ко мне приходили и я всем был нужен. А сейчас я заболел, и никого нет. Ни одного. А я даже воды-то в дом принести не могу. Всё жена одна после работы делает.
— А что у тебя за болезнь? — спросил я.
— Да рак врачи обнаружили. Лечить отказались. Отправили домой — умирать. Сказали, что я умру через два месяца, а я — вот уже пятый месяц, а всё еще хожу.
Анатолий устало прислонился головой к стенке крылечка, на котором сидел, и замолчал.
Выйдя на улицу, я выругал себя всеми, какими только знал, крепкими выражениями, которые в литературном языке аналогов не имеют. В Бога я тогда не верил и даже сочетания таких слов, как «грех сквернословия» никогда и нигде не слышал и потому выражал свои мысли, как только тогда мог и умел.
— Ах, ты … такая, о чем ты раньше думал? — ругал я себя. — Ведь ты же к нему пришел только тогда, когда самому ремень понадобился. Ты что, … совесть совсем потерял … ? …!!! Короче, … делай что хочешь, а чтобы два раза в неделю, по вторникам и пятницам, был у Анатолия и помогал по дому, пока не умрет …! …!!! … ты такая, куда ты раньше смотрел? …!!!
Выражался я, конечно, более чем нецензурно, но Бог не отринул моего усердия.
Я стал приходить дважды в неделю к Анатолию. Помогал ему по дому, носил в баню воду, подключил электричество и делал всё необходимое по хозяйству.
Продолжалось это недолго, месяца полтора. Потом Анатолий окончательно слег, и мы с ним уже почти и не разговаривали. У Анатолия уже не было на это сил.
Всё, что нужно было делать, я спрашивал у его жены. А то и просто молча сидел у его постели.
Анатолий нес свой тяжкий крест, предназначенный ему Богом, по-русски просто и молча. Ни протестов, ни жалоб я с его стороны никогда не слышал. Боли у него были, вероятно, очень сильными.
По временам он тихо стонал, не открывая глаз, по-видимому, даже не замечая того, что я сижу возле его постели.
Мысли о вечной жизни были для меня в то время не доступны. Я считал, что после смерти человек просто перестаёт существовать. Будто уснул человек и всё. И нет уже тебя. Нет ни тревог, ни боли. Нет ничего. Меня так учили в школе.
Учили насмехаться над истинами веры и осуждать всё что связано с религией. Учили тому, что религию выдумали попы, чтобы им с богатеями было легче держать в повиновении необразованный народ.
Но на постели передо мной лежал Анатолий, который когда-то ходил, улыбался, смеялся, разговаривал, и я не мог без чувства глубокого сострадания смотреть на него. А от него остался почти один лишь только скелет, обтянутый обезвоженной кожей.
Цвет лица его стал бледно-серый, руки и ноги похудели необыкновенно. Сам он, да и все окружающие уже ясно понимали, что остались считанные дни, в лучшем случае, недели его жизни. Я стал ходить к нему ежедневно. Просто приходил и сидел рядом. Анатолий встречал меня взглядом. Иногда молча показывал исхудалой рукой на электрическую плитку, где стоял чайник и заварка. Я без слов все понимал.
— Хорошо, хорошо, я сам себе все заварю.
Как-то он сказал мне:
— Спасибо, Сергей, что ты приходишь ко мне. Кроме тебя ко мне больше никто не приходит, а я ведь прожил здесь одиннадцать лет… — в голосе Анатолия мне послышалась скорбь, очевидно за тех, кому он когда-то сделал немало добра, но они оказались забывчивыми и неблагодарными.
Мне было грустно слышать эти слова. Не знаю почему, но я стал очень бояться, что не смогу побыть с ним хотя бы еще один день его жизни, возможно, самый последний…
По ночам, находясь дома, я с замиранием сердца и с тревогой думал: «А вдруг сегодня ночью он уже умер? А вдруг приду к нему завтра, а его уже не будет в живых?»
Но Анатолий держался, и хотя все вокруг говорили, что он непременно умрет, но в душе моей продолжала теплиться тайная надежда: «А может, поправится?»
Последний наш разговор с Анатолием запомнился мне на всю жизнь.
Когда я зашел в дом, Анатолий не смог повернуть головы в мою сторону. Мне даже показалось поначалу, что он не заметил меня.
По обычаю заварил себе чай покрепче, налил полкружки и молча пил у его изголовья, глядя на изможденное лицо больного.
В доме никого не было, стояла полная тишина. Был уже поздний вечер, почти ночь. Жена его пошла куда-то, сказав мне, что придет часа через два-три.
Мы долго молчали. Анатолий лежал на постели лицом вверх. Руки его покоились крестообразно на груди, глаза были почти закрыты. Мне почему-то вдруг подумалось: «Наверное, он сейчас видит что-то особенное. Почему он так сосредоточенно смотрит куда-то вдаль? О чем он сейчас думает?»
Совершенно неожиданно даже и для себя самого я задал Анатолию тот вопрос что впоследствии круто перевернул всю мою жизнь:
— Анатолий, а как ты сейчас видишь свою жизнь, далеко или близко?
Задал ему этот вопрос, и тут же сильно пожалел об этом. «Дурак! — выругал я себя. — Да он же почти неделю как не может говорить! Нашел время любопытничать! Дубина!!» Но было уже поздно, слово, говорят, не воробей, вылетит — не поймаешь.
— Знаешь, Сергей… — После каждого одного двух слов Анатолий делал остановку, чтобы набраться сил для следующего слова. — Я сейчас… вижу… всю свою жизнь… и вижу… что… я делал… неправильно… — Он обратил на меня свой взгляд и, продолжительно помолчав, добавил: — Сергей… ты еще… молодой… постарайся… жизнь… прожить так… чтобы… тебе… не было… так… как… мне… сейчас… — И из глаз его покатились горькие старческие слезы. Последнее слово — «горько», «худо»? «больно»? — я (из-за чрезвычайно овладевшей им слабости) так и не расслышал, но его слезы были красноречивее любых слов.
Я сидел, до крайности потрясенный. «Господи! — думал я. — Ну ладно кто другой бы стал говорить мне о Боге. Зажравшийся поп там какой-нибудь или сумасшедший сектант… Но Толик, который никогда не говорил, ни о Боге, ни о Страшном суде, и вдруг — такие слова!»
В школе меня учили, что религия создана священниками только для того, чтобы было легче обманывать и обирать необразованный народ. Но зачем, с какой такой корыстной целью было Анатолию обманывать меня, тем более перед смертью?
Хоть я и не верил в бессмертие души, но у меня хватало-таки разума понять что со смертью шутки неуместны… и что перед смертью человек никогда не станет говорить что-либо лишнее, а если уж что и скажет, то только самое важное, самое нужное и самое выстраданное.
Мои школьные представления о религии и о Боге начали рушиться, как карточный домик в ветреную погоду.
И это тот самый Толик, который так любил подолгу со вкусом говорить со мною о женщинах легкого поведения?! И это тот самый Толик, который курил сигареты едва ли не по две или три пачки в день, не гнушался спиртного и матерился точно так же, как и все окружавшие меня водители в гараже? Это тот самый Толик, который четверть века провёл за решеткой? И т.д. и т.п. Ну, КАКАЯ была ему выгода обманывать меня или что-то такое «нагонять» на себя, стоя на самом краю могилы?! Разумный вывод напрашивался у меня только один: ЗНАЧИТ, БОГ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЕСТЬ, И СУД НАД ЗЕМНЫМИ ПОСТУПКАМИ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО СУЩЕСТВУЕТ! А раз так, следующий вывод напрашивался сам собой: надо круто менять свою жизнь. Надо исправляться.
Мне было двадцать семь лет, и я до этого дня никак того не предполагая, вдруг стал перед задачей что надо было мне начинать жизнь практически с начала.
Приблизительный кодекс верующего человека мне был известен, но о том, что для реального исправления тяжких застарелых, наиболее грубых греховных привычек мне понадобится почти пятнадцать лет покаяния, регулярные исповеди и посещения богослужений в православном храме, я даже и не догадывался.
Через три часа после разговора со мною душа Анатолия полетела к Престолу Того, Чье бытие он исповедовал мне своими слезами. Через час после моего ухода Анатолий пригласил к себе священника для последней своей исповеди в грехах.
Так получилось что к Богу обратил меня близкий товарищ и бывший преступник. Но какая же добрая у него и сострадательная была душа. Возможно, что непреступнику я бы в то время и не поверил бы….
Помяни Господи, во Царствии Твоем душу усопшего раба Твоего Анатолия. (имя не изменено — прим. автора)
Иногда думаю что в жизни бывают такие эпизоды, над которыми не грех бывает и поплакать, только вот сколь странно устроен человек… Слёзы, искренние слёзы сочувствия, раскаяния, сострадания, сожаления о том что не успел в нужное время что-то важное кому-то сделать или сказать приходят к душе более лишь тогда когда сам уже стоишь у преддверия своей смерти.
Смерть умягчает душу мою.
Смерть можно даже полюбить, полюбить как критерий всего что ты: делаешь, думаешь, пишешь, чувствуешь, ожидаешь.
Мистическое присутствие смерти ВЫМАЛИВАЕТСЯ у Бога искренними многолетними молитвами.
ВЫМАЛИВАЕТСЯ память смертная, глубокая, мистичная, сильная, действенная.
После того когда память смерти оживёт в человеке как должно, и уж тем более если она оживает на фоне православного аскетизма, смерть становится в человеке источником НЕВЫРАЗИМО сладкого Света.
Смерть становится Дверью к Богу, становится Дверью к истинной свободе в Боге, становится Дверью — вон из этого злого мира, пропитанного грехами и греховностью.
Но это уже иная часть повести, про иного человека, про иную жизнь.

Сколь же невероятная сила Милосердие Божие.
Божие Долготерпение десятилетиями ожидает обращения всякой души к Нему, а иногда Господь ждёт покаяния от человека целую его жизнь.

1пов3ч3.jpg

Глава девятая
Кто это был?

Помилуй нас, Господи, помилуй нас;
всякого бо ответа недоумеюще,
сию Ти молитву яко Владыце
грешнии приносим, помилуй нас.
Молитвы на сон грядущим
В заглавии этой главы не зря стоит вопросительный знак. Я, конечно, мог бы тут елейно расписать, как это любят расписывать сусальные (типа православные авторы) что явился мне светлый Ангел, взмахнул прохладными белыми крыльями, а потом взял да и вынес меня с того места, где меня ожидала неминуемая гибель.
Но уж чего не было — того не было.
И как бы это кому-то ни показалось соблазнительным или же странным, но я опишу это событие именно так, как оно происходило на самом
деле.
Не знаю я, кто спас меня в ту морозную январскую ночь.
Поведен
ие и вид его были явно не ангельские, но результатом его быстрых и решительных действий явилось то, что я по сей день хожу по грешной земле.
Уж не знаю кому как, но не люблю я, да и никогда не любил елейно-слезливых статей и рассказов о вере. Чувствуется в них некая искусственность, неестественность. Иногда эта неестественная театральность сквозит даже из тех литературных источников что считаются написаны святыми людьми, богословами, прославленными церковью святителями.
Но проза жизни, кто не знает и кто не чувствует этого(?) она не может быть не жёсткой в жизни всякого человека.
В падшем состоянии душ, та или же иная жёсткость событий и чувств — есть у каждого, и если о этой жёсткости не говорят, то просто скрывают её, иногда даже от себя самого.
Путь к вере, у кого как, а у меня он протекал: сложно, болезненно, явно не елейно и уж тем более не слезливо. Жестких, почти на пределе всех сил души, испытаний хватало и хватает до сего дня, но об одном молю Бога ежедневно и стараюсь быть перед Ним всегда до наготы честным, как и перед своими читателями.
Кто как, а я считаю, что лишь обнажённая честность может получить достойную награду душе у Бога. Перед Богом неуместны: ни елейность, ни желание приукрасить всё то что и сам в себе видит некрасивым человек.
После того как Анатолия похоронили я не так-то уж и сразу стал ходить в храм, регулярно молиться и прочее. Да и храм (не храм даже, а православный молитвенный дом) был в те годы один на всю область в городе.
Я жил один. По естественным причинам, моё окружение оставалось прежним. С верующими сблизиться я не мог потому как не было их нигде. Были совсем уж старые бабушки, но какому серьёзному отношению к вере они могли меня обучить? Книг о вере, в те годы… я о них даже и не слышал… такой это было для меня диковинкой, книги о Боге! Прочитал лишь, чудом найденное где-то сводное житие преподобного Сергия Радонежского, моего святого, но НИЧЕГОШЕНЬКИ я из прочтённого не понял. Понял только что бывают всякие явления святым. Бесы их донимали и Бог разговаривал с ними, но у меня такого опыта не было и потому прочтённое никак не затронуло мою душу. Я не изменился. Работал как трудоголик. Как мог, старался меньше грешить. Работой пытался заглушить в себе самом то — природы чего я в себе не понимал.
Как-то в январе, сейчас уже не помню, по какой причине, но мне пришлось без сна и отдыха более трех дней подряд провести за рулем. Вернулся я домой поздно ночью. На улице термометр показывал –25°С.
«Печальный случай, — подумал я, качаясь от усталости и держась за край печи, — дом выстыл за четыре дня. Спать хочется как из ружья. А сил на то, чтобы вытопить печь, дождаться покуда прогорят дрова и закрыть задвижку, совсем никаких нет. Что же делать?»
Я занес охапку сухих березовых дров и с грохотом вывалил их перед печью. Основательно остывшая печь в некоторых местах была покрыта серебристым инеем, красноречиво свидетельствовавшем о том, что в доме уже давно стояла минусовая температура. В умывальнике и в чайнике стоявшем на столе был лед. Спать хотелось так, что в глаза, в полном смысле слова, хоть спички вставляй.
Я затопил печь, уперся в неё руками, шатаясь от с неодолимой силой наваливавшегося на меня сна, стал греться от жара, идущего от плиты. Постояв немного, понял, что если срочно не лягу, то упаду прямо там же, где стою, от усталости и от неодолимого желания уснуть как можно скорее. Что же мне было делать?
Поразмыслив, я начал двигать заслонку печной тяги туда и сюда, уже явно не вполне хорошо соображая, какой цели я этим хотел достичь. Сделаю, думаю, тягу поменьше, дрова будут гореть не так быстро, глядишь, к утру какое-то тепло в доме все-таки останется.
«Только бы уснуть, — стучала в голове одна единственная мысль. — Только бы скорее уснуть».
Я придвинул задвижку на половину тяги и еще немного поменьше. Из-под плиты и из щелей печной дверцы начал выходить густой чёрный березовый дым. Немного приоткрыл — дым исчез.
«Ну, вот так вроде пойдет», — подумал я и, закрыв за собой дверь изнутри на крючок, чтобы не надуло холода сквозь неплотно закрывающиеся двери, лег под ледяное одеяло прямо как был — в свитере и штанах.
«Только бы скорее уснуть, — стучала в голове одна мысль, — только бы выспаться».
Хорошо помню ту последнюю мысль что пришла мне в голову пред засыпанием когда я увидел весело разыгравшиеся по белёным потолкам дома рыжеватые огненные блики: «Значит, печка разгорелась хорошо, не погаснет, скоро станет тепло и сейчас мне уже можно спокойно заснуть». Немного отогревшись в постели, я почти мгновенно провалился в крепкий глубокий, столь давно ожидаемый мною сон…
Сколько времени я проспал, конечно, знать я не мог. Не возьмусь спорить с психологами о том, что может человек видеть с закрытыми глазами, а что нет, но честно опишу те события, которые со мной произошли далее.
Спал я как убитый, и уж не знаю каким таким образом, но вдруг увидел я прямо над собой некую темную широкоплечую фигуру. Кто это был, я не знаю, но действовал он настолько решительно, жёстко и быстро, что за те пять, от силы семь-десять секунд, пока он находился в доме, я даже не успел как следует понять что же со мной тогда происходило?
Явившийся из ниоткуда (дверь дома-то ведь была мной закрыта на крепкий кованный крючок изнутри) подошедший ко мне высокий мрачный тип скинул с меня одеяло, схватил меня за ворот свитера и сбросил на пол. Я упал вниз больно ударившись лицом о голый пол. Я хотел было встать, но тот, который сбросил меня с постели, не дал мне прийти в себя.
Он вновь схватился за шиворот свитера и с невероятной быстротой потащил меня из одной комнаты дома в другую. Между комнатами был дверной проем и невысокий порог. Мысль моя лихорадочно заработала: «Если сейчас не успею поднять от пола головы, то на такой скорости, тот сволочь что так быстро тащит меня сейчас по полу снесет мне о промежуточный порог пол-лица».
Я постарался, как мог скорее, приподнять голову от пола, но все равно не успел. Удар по правой скуле оказался весьма сильным. Крепко досталось не только лицу, но и выставленным вперёд рукам, груди и ногам. Меня тащили по дому, как половую тряпку, явно при этом не считаясь с тем, как я себя чувствую.
«Впереди дверь, — подумал я. — Она закрыта на крючок. Если не успею открыть перед собой крючок своими собственными руками, этот черный расколотит мою голову на части о закрытую изнутри на крючок дверь». Времени задуматься о том, что в запертый мною изнутри дом никто не смог бы зайти, разве что выбив оконную раму, у меня не было ни секунды.
Я выставил руки вперед и едва-едва успел сбросить крючок с петли. Черный «кто-то» со всего разгона ударил меня головой в дверь. Удар был столь сильным и страшным, что тяжелая, лиственничная, семисантиметровой толщины дверь с грохотом распахнулась, и я, вылетев из дому, полетел вниз головой «считать ступени», ведущие внутрь гаража примыкавшего к сеням.
«Опять пришли меня бить, — подумал я. — Сейчас станут пинать на улице». — И я сделал привычное движение руками, закрывая голову и лицо, ожидая продолжения жестокого избиения, которого при тогдашнем моем образе жизни я совершенно обоснованно мог ожидать хоть днем, хоть ночью. «Друзья» были у меня ещё те. Могли вообще прирезать без слов…
Я ожидал ударов, но их не было. Осторожно приподняв голову я начал осматриваться вокруг.
С удивлением обнаружил что рядом со мной не было ни души. Позади же меня из широко распахнутой двери дома — при ярком лунном свете проникавшем сквозь широкие окна веранды и гаража это было видно хорошо — вываливались клубы густого темного дыма…
Рассуждать о том что со мной произошло и о чем бы то ни было у меня не было ни условий, ни времени. С трудом встав я включил свет на веранде и на улице. Взглянул на термометр: –25°С. Зашел в дом и включил свет. Пришлось поневоле быстро лечь на пол.
Дом мой был заполнен густыми клубами бело-серого дыма. Лишь возле самого пола виднелась полоска сантиметров 20-30 относительно чистого воздуха. Из печи валил густой дым. Я на полную открыл предварительно прикрытую мной же самим задвижку печной тяги, но ничего не изменилось. Кашляя задыхаясь и заливаясь слезами от обилия едкого густого дыма в доме, я открыл топочную дверку печи и только тут всё понял…
Сухие березовые дрова разгорелись, набрали жар, но из-за недостаточно хорошо открытой задвижки тяги задохнулись собственным дымом. После чего вместо огня в топке печи начал образовываться один только дым, который по скорому и заполнил всё пространство в доме от верху донизу.
Стало понятно что делать мне в моём доме теперь уже было совершенно нечего. Забыв одеться теплее я вышел на морозную улицу. От страшного удара головой о дверь на лбу вздулась большая шишка, болели отбитые руки и правая скула.
Чувствовал я себя настолько плохо, что никак не мог сообразить — где же находится моя теплая одежда? Наконец сквозь мутное сознание вспомнил что одежда была в доме. Из двери продолжал вываливаться клубами густой дым.
При одной только мысли о том, что мне надо будет снова войти в дом и где-то там, задыхаясь от дыма, искать одежду, меня начало мутить и тошнить. Выключив свет и оставив все двери настежь, я вышел на улицу в рубашке и свитере.
Путь от моего дома до дома моего друга Георгия, врача-педиатра, был преисполнен для меня неизъяснимых по своей силе мучений. Идти надо было минут двадцать. Я шел по улице, освещенной ярким лунным светом, и думал только об одном:
«Лишь бы не упасть, лишь бы не упасть!» Я хорошо понимал, что если не удержусь на ногах и упаду, то сил встать с заснеженной дороги у меня, скорее всего, уже может не оказаться. Мороз жестоко пробирал меня насквозь.
«Лишь бы не упасть, лишь бы не упасть…»
Перед высоким крыльцом дома Георгия я остановился. Надо было на него как-то забраться. Взойти на крыльцо, я понимал, что уже не смогу, упал на четвереньки — и пополз ползком. Уцепившись за ручку, начал стучать кулаками в низ двери. Сил не было никаких.
«Господи, только бы он проснулся», — думал я.
Слышу, открылась входная дверь, и недовольный голос Георгия спросил.
— Кто там?!
— Э…т…то я С…е…рг…ей… — язык отказывался повиноваться мне, я держался за ручку двери изо всех оставшихся сил, привстал, но был готов с секунды на секунду опять упасть на крыльцо.
Георгий открыл дверь и посмотрел на меня.
— А, сволочь… Опять нажрался, как змей, — Георгий злился, да и было от чего.
— Г…г…г…е…орг…ий, я не пь…яный… я уг…о…рел.
— Поговори мне еще! Заходи домой, а то замерзнешь.
Я повалился набок. Георгий схватил меня под руку, затащил в дом и бросил на широкий диван.
— Напился, как свинья! Полвторого ночи! А мне завтра на работу.
— Я не пь…я…н…ый, — начал было опять я, но Георгий раздраженно кинув на меня сверху скомканное ватное одеяло ушел в другую комнату. А у меня не было сил даже расправить это одеяло на себе самом. 😦
Беспокоить мне его уже не было смысла, да и зачем?
Самое ужасное, что со мной в ту ночь произошло, это то, что даже в тепле за всю ночь я так и не смог уснуть ни на секунду, как не старался. Георгий, не сказав мне ни слова, ушел утром на работу, хотя прекрасно видел, что я не сплю.
Когда он к вечеру пришел с работы, я попросил его:
— Георгий, сходи в мой дом, закрой его на замок и закрой входные двери. Я вчера угорел.
Георгий посмотрел на меня каким-то странным взглядом и вскоре ушел. Вернувшись, он сел ко мне на диван. Встать я не мог. Он виновато сказал:
— Там у тебя всё воняет дымом. Входную дверь я запирать не стал, а только снаружи на замок закрыл. Поживешь пока у меня. Расскажи, как всё было?
Я коротко рассказал ему всё, но про черного, который меня вышвырнул из дома, говорить ничего не стал. Понимал что друг мне не поверит.
Георгий внимательно посмотрел мне в глаза и неожиданно для меня сказал:
— Знаешь, Сергей, а ведь ты не должен был выйти оттуда живым. Я врач и знаю, что говорю. Когда из печи в дом начинает поступать угарный газ, человек засыпает все глубже и глубже и не просыпается никогда. Это всегда так бывает, — и, посидев немного рядом со мной, прибавил:
— Прости меня за вчерашнее. Я ведь, когда утром на работу уходил, так и продолжал думать, что ты ночью пьяный пришел.
— Да ладно!
Не в наших правилах было упрекать друг друга в досадных мелочах.
— Георгий, голова болит страшно, дай что-нибудь, таблеток каких-нибудь, чтобы не болела.
— Лежи так, тебе сейчас ничем не поможешь. Угарный газ из крови ничем не выводится, терпи.
— И долго терпеть?
— Смотря как угорел. Может, недели две.
— Ничего себе!
Но мне ничего не оставалось делать, как только терпеть бессонницу с головной болью и ждать, пока дела мои не пойдут на поправку.
Не спал я почти десять дней если прибавить бессонницу тех трёх дней что я провёл без сна за рулём.
Трудное было время. Не высказать словами — насколько трудное.

СЛЕДУЮЩАЯ ГЛАВА

 

К ОГЛАВЛЕНИЮ ПОВЕСТИ

 

Написать письмо или оказать помощь автору