Всадник над облаками 4 часть

Повесть «Всадник над облаками 4 часть» читает RHVoice

1пов4ч1.jpg

Глава десятая
Медведица

Так оставьте ненужные споры,
Я себе уже все доказал.
Лучше гор могут быть
Только горы, на которых
еще не бывал.
На которых еще не бывал…
Владимир Высоцкий
В годы моего начального интереса к вере, как ни странно, у меня не было мечтаний о духовной жизни, свойственных многим православным начинающим в вере. Мечтаний не было, потому что о духовной жизни, о её особенностях и уж тем более о её высотах я ничего не знал. Мне неоткуда и не у кого было черпать знания о духовном.
Я продолжал жить почти также как и прежде, пытаясь справиться с теми реалиями и проблемами с которыми был вынужден сталкиваться в повседневности. Повседневность же смутно давила меня…
Я понимал, если уж я поверил в существование Бога, то нужны были дела веры, но я не знал какие и не у кого было спросить.
По случаю, разговорился с малознакомой мне семнадцатилетней девушкой, над которой, как я знал, смеялись за её веру (она была баптисткой). Она сказала мне что у неё недостаточно знаний чтобы ответить на все мои вопросы и посоветовала мне обратиться к её наставникам в вере. После общения с ней я съездил сначала в Барнаул, а потом в Тюмень где встречался с теми общинами в которых она состояла до переезда её родителей в Горный Алтай и некоторое время жил у баптистов, но эти поездки не принесли мне пользу.
Душа моя не могла принять того актёрского поспешного перерождения в веру, рассчитанного на внешний эффект, которое мне стали навязывать… А я всегда был свободолюбивой личностью и остаюсь таким до сего дня. Я твёрдо воспротивился тому что от меня стали требовать создать в райцентре где я жил баптистскую общину.
Мне, на мои возражения что я не знаю ни веры, ни писания говорили пытаясь жёстко переубедить делая упор на то что: «Бог поможет тебе. Не нужны знания, нужна лишь вера, как она была у Апостолов».
Но я отказался и от материальной помощи со стороны баптисткой церкви, и от дальнейшего общения с ними.
Как это ни странно, но помог мне не связываться с баптистами мой прежний опыт жизни. Я это сразу же отметил про себя. В общинах баптистов правили, до боли мне знакомые психологические приёмы которыми пользовались в преступном мире.
Их экзальтированные моления и проповеди во мне вызвали жёсткое отторжение. Наигранное желание ВОЗБУЖДАТЬ в себе религиозные чувства к Богу и перед Богом вызвало у меня такое противное чувство будто я попал в плохо обученный театр…
Да, у меня не было духовного опыта, но я ЯСНО понимал…, вера во Всемогущего Бога должна быть другой. В ней должна быть: Сила, Размеренность, Покой, Чудо, наконец…, если уж не чудо исцеления тел, то Чудо реальной близости к Богу.
Уверен, встреться я в тот год с общиной православных, я ушёл бы и из неё тоже…
Это я сейчас не к тому что православие неверная религия, но к тому что и среди православных верующих, не так-то просто встретить истинно глубокую, реально Светлую, Духом Божиим питаемую веру.
Верующих православных, реально близких Духу Бога я встретил позже, а в тот год о котором я пишу сейчас, я лишь медленно-медленно внутреннее созревал к тому что предчувствовал. Где-то в глубине себя (не умея это оформить в слова и в правильно изложенные мысли) я осознавал, что мне необходимо искать Бога, но не знал как и где я мог бы встретить Его.
Интерес к общению с преступными друзьями моими у меня пропал напрочь. Мне нужен был иной круг общения, но он не складывался…
В душе всё глубже и глубже стала проявлять себя тоска и томление по уединению. Всё крепче и крепче входило внутрь меня осознание не только скоротечности, но и БЕССМЫСЛЕННОСТИ той жизни какой я тогда жил.
Очевидно, душе моей нужно было время чтобы вызреть для глубокого переосмысления самого себя.
Так я стал всё чаще и чаще уходить в горы, пока не нашёл там монаха пустынника которому стал доставлять продукты и который сделал меня тем что я есть сегодня.
Он сделал меня кающимся, грешником…
Он показал мне достоинство аскетической жизни и достоинство НЕПРЕРЫВНОГО благодатного покаяния. Он показал величие жизни в Боге. Показал не словами и не проповедями, но тем как он молился, как проводил своё время. Не знаю как это происходило, но его молитвы касались моих чувств даже тогда когда он ни говорил мне ни слова.
Он любил молчать и внутреннюю свою молитву, для общения со мной оставлял неохотно.
Сколько себя помню, не знаю уж движимый чем, но ведь и до прихода к вере меня устойчиво и упорно тянуло: в лес, в горы, к одиночеству.
Проходил какой-то период времени, и желание уйти в горы неумолимо начинало превозмогать во мне все остальные, любые мои желания и расчеты. В таких случаях я без особого сожаления бросал все свои текущие дела и уходил в горы, хотя бы на один день. О том, чтобы взять с собою напарника, после нескольких неудачных попыток я потом даже и думать перестал. Один есть один. Что бы ни случилось — а любые трудности, они все твои. Брать на себя ответственность ещё за чью-то судьбу мне не хотелось.
Возвращаясь после изматывающих неблизких походов по горам и лесам, на какое-то время я успокаивался. Потом проходило недели две или месяц, иногда немного больше, и ничем необъяснимое неодолимое желание вновь и вновь влекло меня: в лес, в горы, в уединение.
Меня неумолимо влекло в безмолвие, блаженство которого я чувствовал уже и тогда, хотя об основах покаянной молитвы я в те годы ничего не знал, да и не мог знать. Ведь покаянная молитва не так-то уж и простое это дело. У неё множество строгих условий и ОБЯЗАТЕЛЬНО необходим наставник для обучения покаянию в уединении. Прочтенных книг о молитве и о покаянии, как это показывает практика, для обучения молитве недостаточно. Нужен живой руководитель.
Вот так же, однажды, изрядно устав от перегруженности работой, я наметил себе новый маршрут, который пролегал по одному из наиболее малонаселенных и труднодоступных высокогорных районов Горного Алтая. Решив совместить приятное с полезным, я думал прожить в палатке около двух недель в одной из горных долин, где, по слухам, хорошо рос золотой корень — лекарственное сырье, которое можно было сдать в аптеку по неплохой цене.
Не откладывая надолго задуманное, я за полдня собрал рюкзак — продукты, палатку, нехитрые пожитки, деньги на дорогу — и отправился в путь.
Через два дня катер метеорологической службы на Телецком озере высадил меня на начальной точке моего маршрута. Было около десяти часов утра.
Осмотрев привычным мне способом крутой склон гребня горы, я без труда нашел необходимую мне тропу, ведущую на верх и начал восхождение. Сил было немерено и довольно скоро для почти вертикального подъёма я подошёл к границе альпийских лугов.
Ни до, ни после этого случая в горах никогда не приключалась со мной высотная болезнь, а тут, скорее всего, из-за слишком скорого подъема на высоту чуть более двух тысяч метров со мной приключилась «горная болезнь», а может, это было иное что? Не знаю этого. Но я начал чувствовать крайнюю, совершенно для меня необычную жажду.
По телу стал гулять жар и волнообразно измождающая меня (вначале мелкая) трясучка и слабость. Признаки этого, никак не ожидаемого мною, жестокого болезненного состояния буквально через полчаса после того как начались, закончились тем, что меня стало всего трясти так, будто я находился под воздействием переменного электрического тока. Мне ничего не оставалось как только бросить рюкзак на тропу и продолжить подъём налегке.
Вода в моей походной фляжке начинала заканчиваться, а какая-то, никогда мною прежде не испытываемая совершенно неестественная неумолимо усиливающаяся жажда, буквально разрывала мои внутренности на части. Пугало меня ещё и то что я никак не мог понять, что же это со мною происходит?
Признаков горной болезни, «горняшки», как ее называли знакомые мне альпинисты, я в то время не знал. Ведь сколько я жил в горах, сколько раз поднимался разом на разные вершины и повыше этой, но со мною никогда ничего подобного не происходило. Во фляжке же оставалось лишь два-три небольших глотка воды. Но я боялся их пить.
Я шел и падал. Шел и опять падал. Меня уже начинало трясти так сильно и почти непрерывно, словно в руках я нёс непрестанно работающий пневматический отбойный молоток. Я был бы и рад повернуть назад и начинать спуск к озеру, но делать этого мне было уже нельзя.
Дело близилось к раннему вечеру, и я просто физически не смог бы дойти до воды потому что слишком далеко отошёл от неё. Оставалось только, надеясь в полном смысле слова на какое-нибудь чудо, продолжать движение вперед.
Сотрясения моего тела и нестерпимая жажда становились всё настойчивее и сильнее. Казалось, наступил крайний предел, который я мог бы в то время понести. Но последние два-три глотка воды во фляжке я берёг, понимая, что если выпью эту воду, то у меня на самый крайний случай уже ничего не останется, чтобы утолить жажду, обострившуюся так необычно и так сильно для меня.
Необходимо представить себе то положение и обстоятельства, в которых я тогда оказался. Подо мной было более километра гранитного скальника, дорога назад была невозможна, а вперед, до ближайшего источника, надо было ещё идти шесть-семь километров пути по каменной высокогорной пустыне и неизвестно, чем бы закончился этот мой поход, если бы не «вдруг».
«Вдруг» по НИЧЕМ не объяснимой для себя причине я свернул с идущей по гребню горы узкой, хорошо протоптанной дорожки влево, а потом зашел за невысокий скальник, поросший цветным мхом. Потом прошел шагов тридцать и увидел перед собой неведомо каким чудом образовавшуюся в крепчайшем гранитном скальнике огромную каменную чашу, увитую изощренными узорами высокогорных трав и кустарников, наполненную до самых краев несколькими сотнями литров чистой прозрачной воды.
Место было сколь чудесным, столь и прекрасным.
Чудесным было также и то что меня кто-то ПРИВЁЛ на это место, показал его. Ведь ни тропинки к этому водоёму и никаких других признаков воды там не было. Но об этом у меня появились силы задуматься лишь позже. В тот момент когда я подошёл к этой каменной чаше мне было явно не до эстетизма и не до размышлений о чудесном.
Это сейчас бы, я первым делом, сказал бы: «Слава Тебе, Господи», помолился бы Ему, обязательно поблагодарил бы, а тогда я просто бухнулся головой в воду и, упершись руками за край гранитного углубления, пил, пил, пил не отрываясь, пил как лошадь. Пил до тех пор, пока хватало сил пить.
Напившись вдоволь, я в изнеможении упал на мох под находившийся рядом выступ скальника и отключился.
Сложно сказать, то ли я спал, то ли перенапряжение от одолевшей меня «лихорадки» свалило меня, то ли я просто потерял сознание от усталости, но, когда я очнулся, вечерние сумерки заметно сгустились.
Я вновь вдоволь напился, набрал полную фляжку воды, вылив на землю так и не выпитые мною последние три глотка, и первым делом пометил у тропы поворот к каменному источнику воды. После чего начал торопливо собирать хворост для ночного костра. Лишь потом, в почти уже полной темноте, пошёл за оставленным на тропе рюкзаком.
Ночь… что же это была за ночь!
Волшебная ночь каких в моей жизни было немного.
Взглянув на чистые, только-только начинавшие загораться первые звезды, я бросил палатку под голову. Скальник защищал от небольшого ветра, а дождя, судя по всему, не предвещалось. Было тихо.
Было тихо на небе. Было тихо в атмосфере, что в горах на такой высоте бывает очень и очень нечасто. Было тихо на душе.
Кто или что разговаривал (разговаривало) в ту ночь с моей душой. Я не слышал слов, но было такое ясное осознание что я слышу древние легенды гор, на неведомом мне языке.
Вышла луна.
Я приготовил суп из концентратов и консервов. Дров было не так много, потому что на таких высотах уже не растут крупные деревья, да и времени на заготовку дров у меня было немного.
Поразмыслив решил оставить дрова на утро.
Закутался в спальник и сел у камня так чтобы можно было видеть гладь озера отблёскивающую почти на километр ниже меня.
Простор… вот за что я любил горы и путешествия по ним.
Парадокс… в горах человек ограничен как нигде в другом месте. Иногда все твои возможности — это лишь узкая тропа и всё. Несколько шагов вправо, несколько шагов влево и всё… и в тоже время если душа человека где-то и способна почувствовать себя по настоящему свободной, то только в горах — одному.
Любуясь озером и всем что открывалось душе приятного, сам не заметил как углубился в сон.
Отлично выспался. Утром опять приготовил еду и собрался в путь. Вчерашнее болезненное состояние ушло почти полностью лишь немного «отдавая» слабыми остаточными явлениями в организме. Немного тряслись руки и по телу гуляла незначительная слабость.
«Наверное, со мной вчера горная болезнь приключилась?» — думал я, привычными, размеренными шагами отмеряя крутой подъем по узкой горной тропе, замысловато извивавшейся между редкими, низкими, узловато искореженными ветром и морозами, альпийскими соснами.
«Но знакомые мне инструктора-высокогорники говорили, что кажется эта болезнь обычно бывает недолгой и она должна скоро пройти, — припоминал я. На акклиматизацию должно уйти кажется два или три дня». Но каковы точные симптомы этой болезни? Жаль мне было тогда что не потрудился об этом своевременно разузнать. Чувствовал я себя вполне сносно.
Тропа, причудливо петляя, шла временами то в одном двух метрах от края отвесного гранитного гребня, то временами недалеко отступала от нее. Внизу, прямо подо мной, расстилалось пятидесятикилометровое мерцающее на утреннем солнце зеркало Телецкого озера. Казалось, стоило сделать два три шага в сторону озера, раскинуть руки подобно крыльям птицы, и можно было бы парить над озером — сколько душа пожелает…
Крыльев у меня, конечно же, не было. Но ясное, пугающе реально переживаемое душой чувство полета на километровой высоте было столь сильным, что у меня по временам кружилась голова.
Вот день в который я был по настоящему счастлив, счастлив тем, что я опять один, что опять в горах и что вокруг меня на десятки километров нет ни одной человеческой души!
Не знал я тогда, да и сейчас не возьму на себя смелость утверждать точно, откуда происходило это невероятной силы наслаждение и тот устойчивый покой в душе, которые я испытывал только в наиболее глухих, не посещаемых людьми высокогорных районах Алтая.
Из-за не тронутой человеком девственной, первозданной красоты гор и, казалось, таинственно шептавших мне тайны вековой истории прекраснейших горных пустынь, открывающихся взору уединенного путника, я любил горы до беспамятства.
Темно-синие горы вдалеке, серые гранитные огромные валуны, причудливо украшающие слегка унылый от почти полного отсутствия растительности пейзаж среднего высокогорья… и белые-белые, ярко сияющие на синем небе, никогда не тающие, вечные ледники на острых вершинах гор… напоминающие душе о недоступной для неё Ангельской чистоте…
Прекрасная, любимая мною до острой боли, неизъяснимо величественная и великолепная картина. Было от чего забыть и о горной болезни, и о тоске, и обо всем на свете вообще. Душа моя пребывала в давно уже ставшей для нее родной стихии совершенного уединения.
Что такое чувство тоски и одиночества в лесу или в горах, я никогда не знал. Но хорошо знал, что такое чувство глубокого острого одиночества среди многолюдства густо населенных городов.
Торопиться мне было некуда. До долины, где рос, по рассказам егерей, золотой корень, оставалось часа полтора-два хода. Я точно знал что там есть: и вода, и дрова, и вообще всё, что мне было нужно для того, чтобы разбить лагерь на две недели.
В этом районе гор я никогда прежде не был, но по общим высотным признакам я мог почти с абсолютной точностью в прежде незнакомом мне месте гор на Алтае указать все те места, где начинаются и где могут заканчиваться тропы, где начинаются реки и ручьи, где есть возможность пройти, а куда лучше и близко не подходить, несмотря на кажущиеся спокойствие и мнимую безопасность места.
Я вырос в горах. В горах прошло почти все мое детство. И горы всю жизнь были для меня самым желанным местом душевного покоя и отдыха.
Я тогда еще не знал, неотрывно насыщая душу глубоко любимыми мною горными красотами и мистически впитывая в себя неслышимые уху, но слышимые чувством души древние легенды горных высот, что совсем-совсем скоро я встречу, свою очередную, Богом попущенную, отнюдь не маленькую неприятность…
Когда я перевалил через хребет, передо мной открылась привычная для меня картина альпийского высокогорья.
Охватив взглядом с этой выгодной точки наблюдения лежавшую подо мной местность, я остановился, снял рюкзак и стал заранее примечать для себя все те важные ориентиры и пути, пролегающие к полянам, где, по моим расчетам, должен был расти золотой корень, и особенно места соединения горных ручьев в небольшую речку.
Это было необходимо мне для правильной ориентировки, когда я спущусь в долину. Ведь всё то, что я видел сейчас как на ладони, внизу станет для меня, по большей части, невидимым. Всё изменится.
Я останусь вроде бы здесь же, недалеко, но попаду как бы в другой мир. И для того чтобы увидеть общий план местности мне пришлось бы опять подниматься или на эту же, или же на другую гору.
Я пользовался удобным моментом и старательно изучал всё.
Передохнув после двухчасового подъема минут пятнадцать-двадцать и внимательно изучив местность, я спустился к небольшому горному озеру. Скинул с себя рюкзак и начал высматривать удобное место для стоянки. Надо было учесть подход к воде, запасы дров и найти ровную площадку под палатку. Жить недели две, это не один день… мне нужно было продумать всё тщательнее.
Вот в это-то время, пока я стоял и искал взглядом место для будущей стоянки, вышла мне навстречу эта самая, отнюдь не маленькая, лохматая бурая «неприятность».
Медведица с тремя медвежатами, каждый из которых был размером с крупную собаку, мирно прогуливалась по родным для них, обширным прохладным горным просторам.
Поначалу наша встреча приняла спокойный лирико-комический характер… Я стоял, молча хлопал увеличившимися от удивления глазами, совершенно не зная, что мне нужно было делать?
Бежать мне было решительно некуда.
Медведица вышла из-за пригорка в тридцати метрах прямо передо мною. Ружья у меня с собой не было. Ветер дул в мою сторону, а медведица, крепко задумавшись о каких-то своих, одной ей ведомых, медвежьих делах, медленно, но верно приближалась ко мне, сосредоточенно разглядывая что-то у себя под передними лапами. Вынюхивала что-то.
До меня это быстро дошло, что пора бы уже ей и честь знать! И что далее эту временную идиллию затягивать никак нельзя! Ведь, если её не окликнуть, она ведь меня не заметит, да так прямо пешком через меня и перейдет! Она даже краем своей дремучей души не заметила что уже полминуты как на неё живой человек стоит и смотрит на открытом не защищенном месте.
— Ну, здравствуй, — сказал я, чтобы хоть как-то, но привлечь внимание зверя к себе. Расстояние между нами и так уже было менее десяти метров.
Медведей мне приходилось видеть и на Алтае, и на Дальнем Востоке, но приближаться к ним на расстояние, измеряемое единицами метров, да еще без оружия, мне как-то никогда не мечталось, ни в каких снах, тем более к медведице с медвежатами…
Чем заканчивались подобные легкомысленные эксперименты, я знал хорошо, и то, что произошло в дальнейшем, лишь подтвердило все мои наиболее мрачные предположения.
Медведица, услышав звук моего голоса, подняла голову, увидела меня, и события мгновенно из лирико-комических перешли в крайне трагичную для меня колею…
Не задумалась она даже и на долю секунды. Первый ее прыжок был по земле, второй по земле, а третий должен был закончиться на моей грешной нераскаянной шее.
Автоматически отскочив назад, я с рывка схватил свой рюкзак и со всех сил огрел медведицу рюкзаком по голове.
До сих пор не могу понять, как мне удалось сбить в воздухе огромную тушу, весом с доброго быка, рюкзаком — общего веса килограммов двадцать пять?! Медведица, как кошка, махнув в воздухе лапами два или три раза, грузно грохнулась в метре от моих ног на спину. Рюкзак же мой далеко отлетел в сторону. Медведица мгновенно перевернувшись со спины на лапы, пригнула голову к земле, готовясь к повторному прыжку…
Благодарю Всемогущего Бога и Творца моего, спасшего мне тогда жизнь, не знаю, по чьим молитвам!
Крайне для меня трагическая и скорая развязка этого сюжета для меня была абсолютно неминуемой!
В метре от ног моих лежала приготовившаяся к завершающему прыжку медведица, а в руках моих не было даже ножа, не было вообще ничего, чтобы как следует мне встретить свою скорую и бесславную кончину.
Это конечно, хорошо, сейчас вот, сидя дома за стаканом крепкого душистого чая, время от времени размеренно клацать по клавишам мирно гудящего компьютера и вспоминать дела давно минувших дней, да посмеиваться над самим собой, но в тот критический момент мне было явно не до смеха.
Глаза мои и черно-коричневые глаза медведицы встретились. Мы находились так близко друг от друга, что я мог бы, наклонившись, дотронуться рукой до её головы. И то, что я сделал в это мгновение, клянусь совестью верующего человека, сделал НЕ Я, а ЧЬЯ-ТО неведомая мне, разумно управлявшая моим разумом сила.
Я кинулся на медведицу с голыми руками и заорал истошным голосом.
— Уходи!!! Уходи!!! Уходи отсюда!!!
Может, это было и смешно со стороны, но я, жалкий и немощный человечишко, поднял свои руки «как взаправдашний 😦 медведь» и с дикими криками: «Уходи отсюда!!!» начал наступать на медведицу и наклоняться к ее морде, будто намеревался схватить ее за уши.
В глазах медведицы, с которых я гипнотически не сводил взгляда, я увидел небольшие, но все же ясно видимые мною белесые, быстрые, туманно бегающие переменчивые пятна.
Не знаю, как это возможно, но я очень хорошо видел это явление в ее черно-коричневых глазах. Беловато-туманные пятнышки, пробежавшие в глазах медведицы, яснее ясного показали мне, что она испугалась меня.
В этот момент словно белая яркая молния вспыхнула в моей голове — это была мысль, посланная мне Всемогущим и Милосердным Богом: «Пока она тебя боится — ты живой».
Медведица, совершенно неожиданно для меня начала задом не быстро пятиться от меня. Я же удвоил свои и без того предельно громкие крики и, не давая ей опомниться ни на мгновение, продолжал наступать на нее всё быстрее и быстрее. Наконец, сообразив, что задом от меня убегать не очень-то и удобно, медведица развернулась и бросилась от меня наутек. Я с истошными криками ринулся за ней.
Непостижимыми судьбами Божьими, предельно трагичная для меня ситуация, не более чем спустя полминуты начала вновь приобретать ярко выраженную комическую окраску.
Представьте себе прекрасные горы Алтая, утро, солнце, летний альпийский пейзаж, идиллия одним словом…, и посреди этого пейзажа весело несется такая кавалькада…
Впереди — вприпрыжку бежит огромная медведица, позади нее, с истошными криками: «Уходи отсюда!!!» — несусь за ней во весь опор, тщедушный и худенький я.
А позади меня весело и дружно катились шустрыми колобочками три медвежонка. Пробежали мы все пятеро в полную силу примерно с полкилометра. От сумасшедшего быстрого темпа с которым мы все бежали с меня градом полился пот так что даже заливало глаза. Да вот только куда мне было за медведицей угнаться?!
Неповоротливыми и неуклюжими эти звери могут показаться лишь для неискушенного взгляда.
Говорят, что на короткой дистанции медведь может и лошадь догнать. Не знаю, правда ли это, но оторвалась от меня медведица более чем легко. Увидев, что я уже хорошо от нее отстал и подустал, она встала на свои задние лапы и, потешно так, быстро переваливаясь с боку на бок, то вставая, то приседая, начала высматривать своих горячо любимых мохнатых детишек.
У меня в этот момент, что называется, почти в полном смысле этого слова сердце в пятки опустилось.
Даже и не особо привставая на своих полусогнутых задних лапах, она была на две головы выше меня. Медвежата тем временем приближались сзади ко мне.
Аккуратно, друг за дружкой, гуськом обрулив меня на расстоянии двух-трех метров, они подбежали к своей маме, после чего все четверо, блаженно соединившись, единой медвежьей семьей исчезли за бугром, на прощанье дружно прошелестев мне ветвями горного кустарника.
Может мне кто-то и не поверит, но вернулся я к своему рюкзаку в крайне приподнятом настроении.
Ну, думаю, дела, ну, комедия!
Чего только не приходилось слышать мне на таежных стоянках возле ночных костров о медведях, но чтобы кто-то с голыми руками на медведицу с тремя медвежатами напал, такого я не слышал никогда и нигде. Если рассказать кому, точно ведь никто не поверит!
Я подошел к своему рюкзаку, вытащил его из-под пригорка куда он скатился после благополучной встречи с головой медведицы, положил на ровное место, уселся на него верхом и посмотрел на электронные часы.
Было 11:30 утра.
И вот в этот момент я увидел видение которое мне было истинным вразумлением от Бога, чтобы я потом не слишком-то легкомысленно относился ко всему тому что случилось в тот день со мною.
……………………
Я увидел себя самого, буквально в двух метрах от себя…
Я лежал лицом вверх. На моем лице лежали смешанные с кровью волосы. Там, где должны были быть волосы, был голый розово-белый окровавленный череп. Сзади, со стороны спины, у меня были выворочены внутренности. Запомнились торчащие в разные стороны красновато-белые спинные ребра. Ближе ко мне, почти у самых моих ног, валялись кишки и печень. И запах свежих разорванных человеческих внутренностей (мне приходилось обонять этот запах, его ни с чем не спутаешь), именно, этот запах… Он так сильно и резко ударил мне по ноздрям, что меня начало неудержимо рвать.
…………………….
Рвало меня минут пятнадцать непрерывно. Рвало — до изнеможения, так что, казалось, внутренности мои выворачивались от перенапряжения наружу. Руки мои ещё около двух с половиной часов с неудержимой силой непрерывно тряслись крупным трясом от пережитого мною страха и ужаса, и от той картины, что привиделась мне буквально на несколько мгновений. Но этих кратких мгновений посланных мне Милосердием Божиим, мне хватило вполне!
В голове моей стояла ясная и абсолютно понятная для меня тогда мысль внушенная мне Богом:
«Вот что было бы с тобой, если бы Я не защитил тебя!»

1пов4ч2.jpg

Глава одиннадцатая
Заповедник

Сняв суму ежедневных забот,
Я уйду в ту далекую даль,
Где печати медвежьих следов
Встретишь чаще людей…
и не жаль…
И не жаль, что не слышно машин.
И не жаль, что не видно людей.
И не жаль, то, что дуют ветра
Над судьбой нерешенной моей…
Прошёл год.
Бог так устроил обстоятельства моей жизни что временно я переехал в Бийск где стал ходить в храм и брать наставления у духовника Алтайского края тех лет.
Благодатное это было время.
Действующий храм был один на весь край (если не брать в расчёт Барнаул). Людей на службах было не так уж и много. Священство было в свободной доступности. Времени на разговоры о духовном и на выяснение любых моих личных вопросов о вере — было более чем
достаточно.
Тогда-то у меня и появилась возможность ближе сойтись со священством прошлого поколения, большинство из которых отошло сейчас в мир иной. Но были и священники помоложе. У них я брал книги о вере и запоем читал всё подряд что мог найти. Это был молитвенно книжный период. Помню какое ежедневное правило мне дал первый мой духовник. Молитвы суточные, канон дня, канон покаянный, кафизма, глава из Евангелия, глава из Апостола, в остальное время просто молитва про себя.
Я увлёкся верой, увлёкся службами и молитвой, и научился мечтать о духовном…
Конечно же, мечтами своими о духовных и молитвенных состояниях моё сознание брало неверное направление к Богу, но священство того времени умело смирять.
Худо или бедно, но я ходил почти на все службы ежедневно. Исповедовался, причащался, узнавал церковную жизнь изнутри и… я менялся.
Менялась моя речь. Менялись привычки. Бросил курить.
Бабушки поговаривали быть мне в скорости дьяконом, а потом и священником, но на клирос я стеснялся идти. Архимандрит предложил рукоположение, в те годы рукополагали всех подряд без какого-либо обучения в семинариях, да и семинарий не было, но свои коррективы внесла инфляция.
В городе стало жить экономически столь невыносимо, что я решил на время трудностей, взяв с собой книги о молитве удалиться в горы и там пожить несколько лет. Набраться так сказать, аскетического живого опыта.
Получив благословение от руководившего мной священника на новое место работы, я устроился егерем в Алтайский государственный заповедник, на один из наиболее удаленных кордонов, где для меня нашлось вакантное место.
Добраться до кордона было возможно только двумя путями: или по воздуху на вертолете, или кружным путем около пятисот километров по горным дорогам, последние семьдесят из которых можно было преодолеть только пешком или же на лошадях.
Подвернулась оказия. Я погрузился вместе со своими нехитрыми пожитками в Ми-8 и полетел в новую, впрочем не только в новую, но и в уже достаточно хорошо знакомую мне таёжную жизнь. Было начало лета. Из иллюминатора вертолета я смотрел на сияющие белоснежными шапками, вечно не тающие ледники водораздельных хребтов. Величественная картина, на которую хотелось бы смотреть часами безотрывно…, но через сорок пять минут полета Ми-8 снизил скорость и начал, описывая плавно очерченные круги, спускаться в Челушманскую долину.
Так началась моя лесная молитвенная жизнь и несуетливая работа егерем в заповеднике.
В стране свирепствовали социальные бури, вызванные экспериментаторским духом безумной Горбачевской перестройки. Судьбы миллионов людей сотрясались от переустройства законов, рушились экономические связи. Невероятно высокие цены, делали недоступным для большинства смертных даже самое необходимое. Перекраивались государственные границы бывшего СССР, но всё это было где-то там…., там…, далеко не у нас. В на сотни верст удаленном от цивилизации лесном кордоне царили законы и быт едва-едва не каменного века.
Карабин над кроватью, крючки с лесками висящие на стене, стоявшие на полке два десятка книг духовного содержания и относительно современная посуда, одежда и обувь — вот, пожалуй, и все предметы моего тогдашнего быта, которые могли бы напомнить мне о том, что на календаре подходит к концу XX век.
Все остальное: лошадь, переметные сумы, полное отсутствие малейшего напоминания о двухколейных дорогах, непрестанная, никем и ничем не нарушаемая тишина высокогорной тайги и узкие каменистые тропы — единственные нити, связывавшие нас с цивилизованным миром, — были точно такими же, как и тысячи лет назад… неизменными… первозданными, девственными: влекущими мою душу с необъяснимой, могущественной и ясно ощущаемой моим сердцем таинственной силой вглубь леса и гор, дальше и дальше от людей, ближе к Богу.
Каких-либо неудобств от отсутствия электричества, медицинской помощи или от отсутствия рядом находящихся торговых точек я почему-то не чувствовал.
Раз в два-три месяца запрягал лошадь, привязывал к ней заводного коня и ездил в ближайший к нам поселок — за семьдесят километров пополняя запасы продуктов и всё необходимое. Экономические ветры перестройки сделали так, что и вертолеты на несколько лет перестали тревожить вековую тишину окружающих меня гор.
Моя жизнь на кордоне мало чем отличалась от времени раннего моего детства.
Вокруг царило всё тоже безлюдье, та же самая от века блаженная тишина и прекрасная, не тронутая цивилизацией природа Горного Алтая.
Очевидно, есть такой сорт людей, которым одиночество, сколь бы долго оно ни продолжалось, никогда не бывает в тягость. Поэтому, когда мне доставили на кордон письмо благословившего меня на уединенное жительство священника о немедленном моем трехгодичном выезде на приход, я огорчился, но ослушаться не посмел.
Покинув заповедник ровно на указанный мне срок, я тосковал по нему. Когда три года вышли, я вернулся в заповедник снова. Но если бы я мог распоряжаться своей судьбой сам, то вряд ли я когда-либо покинул бы эти редкие, до сего дня не тронутые следами человеческой деятельности места́.
Рыбалка на Челушмане! Что это была за рыбалка! Не знаю даже, есть ли ещё где в мире столь увлекательный отдых? Моим орудием для ловли рыбы был кустарно изготовленный спиннинг, с самодельно изготовленными «мошками» на конце пятидесятиметровой лески.
Интересных знающих людей в Горном Алтае было по необъяснимой причине много, и мне на них всегда, почему-то, везло.
Несколько рыбаков высокого, почти профессионального уровня обучали меня искусству рыбной ловли на горных реках и, пользуясь их знаниями и опытом, я обычно возвращался домой с туго набитой сумкой крупного и мелкого хариуса.
Как только я вылавливал свою первую в какой-либо день или вечер добычу, я не спешил ловить следующую рыбу, но вспарывал ей желудок и внимательно рассматривал тех насекомых, которых в желудке у хариуса было более всего. И сразу же цеплял на спиннинг наиболее похожую «мошку» или же «ручейника».
Если же похожей мошки в запасе не находилось, то я изготовлял её прямо на берегу реки из заранее взятых с собой запасов цветных ниток и разноцветного люрикса. Общее число «мошек» было семь. Но хариус всегда брал именно ту (одну или две), которая была изготовлена мною именно, по его личному вкусу, и именно на сегодняшний день. На другие же «мошки» привередливая (царская) рыба не обращала внимания.
Иногда проходило два-три дня, и «мошки» приходилось подбирать заново. Меня всегда удивляла способность хариуса точно различать «мошки» друг от друга в пенящейся быстрой воде Челушмана. Ведь спокойной воды там едва ли где можно было найти. Вода кипела почти везде, но хариус уверено брал лишь то что хотел игнорируя то, что буквально день два назад, он брал охотно.
При этих условиях моя рыбалка часто была удачной. Но, как оказалось, мир рыбалки, как и любой другой мир, был не без загадок для человека.
Однажды я, сам не знаю почему, намотал на почти голый крючок небольшое «брюшко» из тонкой медной проволоки добытой из древнего радиоприёмника «Альпинист» и прицепил ее к спиннингу лишь для количества. Медная «мошка» толком не держалась на поверхности воды, но хариус, по необъяснимой причине стал предпочитать именно эту невзрачную некрасивую «мошку» всегда и в любое время года.

1пов4ч3.png

Эта «мошка» стала самой уловистой «мошкой» на моем спиннинге, и первого хариуса я почти всегда вылавливал именно на неё. Иногда хариус брал только «медяшку» и более ничего иного. Те «мошки», на которые я буквально только вчера ловил хариуса десятками, вдруг на следующий день вообще надолго переставали пользоваться хариусиным спросом. Почему? Неизвестно.
Наиболее интересным и увлекательным был метод ловли хариуса со скал, вертикально нависавших над бурно шумящим Челушманом. Залезешь на выступ скалы, и с высоты трех-пяти, а иногда и более метров смотришь вниз в воду.

1пов4ч4.jpg

Вода в Челушмане почти всегда была настолько чистой, что как бы глубоко от поверхности воды хариус ни находился, его было хорошо видно — почти как на ладони. Забрасываешь спиннинг и смотришь не на «мошек», а на то как ведет себя рыба.
До сих пор мне непонятно, как хариус почти сразу видит плывущую по поверхности воды маленькую «мошку» с глубины от четырех и даже более метров? И не просто видит, но еще и четко различает именно ту «мошку», которая пользуется наибольшим хариусиным спросом именно на сегодняшний день. С любой глубины он всегда безошибочно точно направляется именно к той «мошке», которая ему нужна… Иногда он это делает как бы нехотя, а иногда вылетает молнией из воды и хватает ее не с воды, а с воздуха, но все равно почти всегда он это делает безошибочно и точно.
Ловля со скал продолжалась мною до тех пор, пока вся плавающая внизу стая не перекочевывала в мою рыболовную сумку. Когда же рыба на этом месте заканчивалась, я шел к другой скале. Необходимости теряться в догадках, есть(?) рыба в этом месте или нет, у меня не было никакой. В девственных прозрачно-чистых водах Челушмана на глубине иногда даже и восьми метров были подчас отчетливо видны мелкие камни.
Ярким воспоминанием осталась в памяти река, не имеющая конца.
Есть в Чулышманской долине место где с отвесной скалы высотой около восьмисот метров течет вниз горная река, начало которой теряется в от века нетающих ледниках высокогорья.
Река дотекает до утеса, срывается вниз и устремляет потоки в пропасть. До середины скалы видно, что это водопад горной речки, но ниже середины полета, вóды, разбиваемые встречными потоками воздуха превращались в облака крупных брызг и дождя. В самом же низу под водопадом вообще не было такого места, где струи воды касались бы долины.
Там стояли клубы тумана и веками не прекращался ни на одно мгновение дождь…
Рассекаемая порывами неумолчно дующих горных ветров, эта река чем-то напоминает собою белую широкую длинную фату, словно ниспадающую с головы сказочной исполинской невесты, великолепная водяная вуаль которой то вдруг тихо склонялась к ее «ногам», то вдруг, развеваемая горными вольными ветрами, начинала плавными широкими, грациозными движениями вырисовывать на сером гранитном, необъятно широком ровном полотне скалы свои замысловатые, никогда не повторяющиеся, серебристые, плавно улетающие вниз узоры.
Великолепное зрелище! Особенно в яркий, солнечный день, когда под «ногами» у сказочной невесты-великана у самого подножья горы в мельчайших никогда не прекращающихся мелких водяных каплях «реки, не имеющей конца», почти в любое ясное время дня горела яркая праздничная многоцветная кругообразная радуга…
Где тот современный нам поэт, который мог бы достойно воспеть все это, пока еще не испорченное цивилизацией, первозданное, необъятно величественное достоинство красот Горного Алтая?
Челушман в некоторых местах своего течения то и дело превращается в ревущего, все сокрушающего исполина, могучий непрестанный рев которого начинал быть слышным еще на расстоянии нескольких километров до подхода к его грозным в своем неприступном величии порогам.
Уклон горы на пути течения Челушмана и огромные гранитные валуны (каждый величиною с хороший дом) были настолько велики, что вода реки в подобных местах превращалась в смесь воздуха и воды, где воздуха, впрочем, было, по видимому, более, чем воды, отчего вода утрачивала способность удерживать на себе даже легкие предметы.

1пов4ч5.jpg

Не было и, скорее всего, никогда и не будет человека, который смог бы пройти этот участок реки на каком бы то ни было хитроумном плавучем средстве, чтобы при этом он остался в живых… Если в этом бушующем и непрестанно ревущем месиве воды и воздуха начинало свой путь целое и крепкое дерево, то через несколько сот метров совершенно немыслимой силы удары о камни превращали это дерево в мочалку с торчащими в разные стороны длинными разорванными волокнами.
Словно устав от добросовестно проделанной работы, грозно шумящий и сверкающий высоко вздымающимися густыми и бесчисленными брызгами Чулышман вдруг как-то совершенно неожиданно и быстро превращался в кроткую, мирно плещущуюся о пологий берег реку.
Если кто-то из спортсменов-водников находил свою преждевременную кончину на Челушмане выше этого места, то егеря или спасатели его искали и почти всегда находили именно здесь — на пологом мирном, устланным мелкой цветной гранитной галькой берегу.
Если погибших было несколько, то они всегда лежали здесь рядом, аккуратно уложенные укротившими свой грозный нрав водами на краткое время усмирившего себя Челушмана. Но описывать внешний вид прошедших через водное месиво человеческих тел мне совсем не хочется.
Дивные, сильные, мистические, редко посещаемые человеком труднодоступные места…
Высокогорье Горного Алтая… Сколько славных и таинственно величественных легенд и поэм сложено о нем в древнем алтайском эпосе, воспевающем невиданные подвиги могущественных богатырей и необозримые красоты великого Алтая! Лишь побывав в этих местах, пройдя по его горным тропам и подышав воздухом этих, еще и до сего дня не тронутых цивилизацией мест, можно понять, что вдохновляло древних алтайских поэтов на величественные сокровенно-прекрасные строки…
Но если душа православного аскета-молитвенника вдруг, после долгих и многолетних молитвенных усилий, начинает ощущать в себе силу и благоухание красоты неожиданно открывшегося для него мистического духовного мира Бога, то она забывает Алтай, забывает весь мир вообще, забывает она — даже саму себя.
Душа, ставшая причастницей вышнего Горнего мира, уже даже и не сможет желать чего-либо другого, кроме возлюбленного ею Господа и Бога Иисуса Христа. Но на эту тему, надо писать другую повесть и в другом стиле…

1пов4ч6.jpg

Глава двенадцатая
Спуск в долину

Через поле широкое,
Через море глыбокое,
А там Ангели
мосты мостют,
Дорогим сукном
выстилают,
Золотым гвоздем
прибивают.
Духовный кант
Вспоминаю то духовное состояние которое было у меня в те годы что я работал егерем и не знаю чему я мог бы дать сейчас положительную оценку?
Всё было во мне худо.
Всё было неопытно… Опасностей, тишины и приключений хватало через край, но вместе с ними росла и моя гордыня.
Бесы нападали на меня, но всё это было как-то вяло и до серьёзных реально жестоких битв с сатаною внутри себя, мне было (ох!) как ещё
далеко.
Я
много (почти непрестанно) молился. Иногда думал что я достиг бесстрастия, но ирония моего обольщения состояла в том что опорой своего мышления и своего существования я надменно видел не в Боге, но более в себе самом, в своей самоуверенности.
Я был искренне уверен и убеждён что уж кто кто другой, но Я, непременно поступлю в том или же ином случае — правильно, по христиански, духовно мудро и т. п. Льстивые дифирамбы пела мне душа моя, вернее дьявол проявлял себя (таким образом) во мне. Сатана непрерывно осквернял все мои молитвы, но я не видел его в себе. Не осознавал опасности своего положения и не знал способа как избавиться мне от него.
Я думал что я духовно развиваюсь, не видя что на самом деле, я деградирую душой, погружаю себя самого во всё более и более углублённую гордыню своего духа. Гордостью своей, я готовил сам себе весьма и весьма жестокие испытания в будущем.
Не нужно думать что я один был такой неопытный и гордый, а вокруг меня процветала истинная духовность…, вовсе нет. Гордецов вокруг меня хватало. Лишь встретив монаха пустынника, о котором напишу позже, я понял что такое истинное смирение и сколь жёстко истинно смиренный человек бывает требователен к самому себе и нетребователен и недоверчив к другим.
Первые слова о духовном, которые отец Александр (монах не имеющий священного сана) сказал мне когда я пришёл к нему впервые, были такие.
— Мы ничего не знаем. Один Бог знает всё хорошо.
Не доверяй себе пока не пройдёт более двадцати лет твоего покаяния. Не доверяй себе.
Как же не хватало мне этого важного умения не доверять себе самому в годы моей работы в заповеднике…
Лишь когда я отдал молитве более двадцати сложных лет, я понял насколько это важно для моей души: не доверять ни себе, ни тем кто рядом.
А духовные люди…
Поверьте, рядом с по настоящему духовным человеком не будут нужны слова, более того слова станут, во многих смыслах, даже и невозможными.
Духовный человек тем отличается от пустышки, что он сам по себе Чудо Божие рядом с котором Животворит Бог, Животворит Духом Своим, Животворит без слов.
Но, как бы-то ни было…, хоть я в заповеднике все годы что провёл там, был в несомненном глубоком обольщении (в монастыре я тоже был не лучше), да и как вообще долго потом ещё зрела моя душа чтобы УВИДЕТЬ ей, наконец, глубину немощей своих и глубинной греховности? А всё же, Милосердный Господь не оставлял меня и я расскажу в этой главе о наиболее удивительном чуде что произошло в моей жизни, хотя просить Бога о этом чуде у меня и в мыслях тогда не было никаких…, да и верил ли я тогда в чудеса?
Думаю, что нет.
Дело это началось так.
Как-то однажды мне пришлось одолжить свою лошадь знакомому охотнику, чтобы он мог съездить по своим делам в соседний поселок. Он обещал вернуться через три дня, но пробыл в поселке более десяти дней, а мне надо было срочно выйти по приглашению служащего иеромонаха в ближайшую (только только открывшуюся) церковь для исповеди и Святого Причастия.
Пожалел я о том, что одолжил коня человеку, не умеющему твердо держать слово, но делать было нечего — надо было мне срочно выходить пешком к храму, потому что пригласивший меня иеромонах должен был вскоре надолго уехать в епархию.
Чуть только занялась на востоке светлая полоска рассвета, я, переправившись через Челушман на лодке и пройдя с километр по долине, начал подниматься по серпантину извивающейся, с необыкновенно крутым уклоном даже для горного Алтая, каменистой тропы.
Перепад высот между Челушманской долиной и гребнем горы, очерчивающей небосклон почти над самой головой нечасто проходивших здесь путников, в этом месте составляет около восьмисот метров.
Если кому-либо приходилось подниматься здесь в гору на лошадях, то в начале подъема всаднику нужно было непременно спешиваться и перетягивать обе подпруги седла под переднюю часть груди лошади. Это было просто необходимо делать для того, чтобы с вскарабкивающейся подобно кошке лошади седло не свалилось бы вниз вместе с сидящим в нем всадником, ведь на особо крутых поворотах серпантинной тропы лошади по временам приходилось (скачками, подобно собаке или кошке) забираться (заскакивать) иногда по почти что вертикальным коротким участкам горного каменистого подъёма.
Всадник при этом свободно бросал уздечку на перёд седла, а сам крепко обхватывал лошадь за шею и сливался с нею в единое целое. Управлять лошадью на этом участке серпантина не имело смысла. Местные лошади и без «ценных указаний» со стороны всадника, прекрасно знали все тонкости и хитрости «лошадиной техники безопасности» на особо крутых и опасных участках горных троп. Всадник же, своими неразумными нервными подергиваниями за уздечку на данной тропе мог только лишь мешать умному животному правильно продвигаться вперёд.
Прилетев в долину на вертолете и впервые оказавшись на этом подъеме верхом вместе с начальником кордона, я поначалу заметно трусил, когда лошадь начинала тщательно неторопливо выбирать себе передним копытом более менее надёжный уступ на осыпающихся и тут же с шумом скатывающихся вниз камнях.
Когда же по одним ей ведомым предчувствиям лошадь убеждалась, что можно сделать еще один почти вертикальный безопасный прыжок вверх, она делала резкий рывок. В это время все усилия седока сводились лишь к одному: только бы не отцепиться в этот момент от лошадиной шеи… Да, только бы лошадь (чего доброго?) не оступилась…
Падение вниз с лошадью грозило и лошади, и всаднику серьезными увечьями, а возможно и гибелью. Со временем же, я привык доверяться лошади на горных тропах и перестал чрезмерно опасаться подъема на эту гору.
Спуск же с этой горы был значительно опаснее подъема.
Также как и перед подъёмом всаднику необходимо было непременно спешиваться и старательно перетягивать обе подпруги седла в почти что паховую область лошадиного живота, так как лошадям приходилось перемещаться иногда едва ли не вниз головой, по тем же крутым уступам с шумом и с немалой пылью, если стояла сухая погода, соскакивая или же соскальзывая вниз. Опасность заключалась в том что лошадь спрыгивая вниз не всегда могла точно предугадать надёжное место своего приземления, оскальзываясь и приседая до земли, с немалым трудом, сохраняла равновесие на тропе.
Уздечка лошади в этом случае свободно привязывалась к передней луке седла, на всякий случай проверялась прочность крепления стремян, и животному предоставлялась полная свобода перемещаться вниз по тропе на её «лошадином автопилоте».
По временам всаднику приходилось ложиться головой на круп лошади, а ступнями ног, крепко затиснутыми в стремена, упираться то в лошадиную гриву, то в уши. Седоку (в данном случае точнее было бы сказать лежаку 🙂 ) ничего другого не оставалось, как созерцать кусок неба над головой, иногда в поле зрения попадающие высокие вершины сосен и лиственниц качаемые неумолчным ветром, в изобилии покрывавших некоторые участки этой тропы, и молиться Богу, чтобы лошадь не совершила роковой ошибки.
Видеть то, что происходило в это время под ногами лошади, у всадника не было совсем никакой возможности. Экстрим ещё тот, но на моей памяти не было ни единого случая, чтобы какая-нибудь лошадь уронила своего седока на этой, впрочем, по местным меркам, ещё не самой опасной, тропе…
На этот же раз, будучи пешим, мне приходилось надеяться только лишь на силу своих ног, да на помогающего мне Бога. Почти на самой верхней точке выхода из Челушманской долины мне встретился знакомый охотник на моей лошади. Он начал что-то виновато объяснять. Взглянув на тяжело навьюченную лошадь, я махнул на него рукой и не тратя на него драгоценное время, молча направился по крутому подъему наверх.
В два часа ночи я был на квартире у знакомого иеромонаха, пройдя в этот день по горным и местами болотистым дорогам что-то около семидесяти километров. Утром я отстоял службу в храме и причастился.
Причастив меня, иеромонах сказал мне:
— Оставайся сегодня отдыхать. Ты сильно устал. А я завтра возьму машину у брата и подвезу тебя на тридцать пять километров ближе к твоему кордону. Все-таки тебе будет легче дойти.
Я согласился. В семь часов утра я простился с отцом настоятелем в том месте, где далее на его «Ниве» проехать было уже невозможно, и пустился в обратный, нелегкий для меня путь. Отойдя уже достаточно далеко, я вдруг подумал: «А почему отец настоятель не заводит двигатель своей машины и не едет обратно домой?» Я остановился и оглянулся. Стоявший возле машины в скуфье и рясе иеромонах благословлял меня широким иерейским благословением. Я поклонился ему и немного успокоенный его долгим благословением пошел дальше.
Идти было по настоящему трудно. Семидесятикилометровый позавчерашний марш-бросок не мог пройти для меня бесследно.
Перегруженный организм за один неполный день отдыха, конечно же, был не в силах полностью восстановить силы. Но я хорошо знал — надо будет пересиливать острую режущую боль в ногах и бедрах только три-четыре ближайших километра. Потом боль обычно утихала, и иногда исчезала совсем. Так и произошло. Почти тридцатикилометровый участок пути до начала спуска в Челушманскую долину я прошел хотя и не без труда, но все же более-менее споро.
На самом же верху почти отвесной горы перед спуском в речную долину было особое для меня место. Всегда, когда бы я там не проходил, хоть был пеший, хоть конный обязательно останавливался здесь.
В этом месте, далеко внизу и далее вниз по течению Челушмана с высоты орлиного полета была видна крыша моего двухквартирного дома. Крыша была размером со спичечную головку.
«Надо же, — всегда удивлялся я останавливаясь на этом месте и смотря вниз, — так близко и одновременно так далеко!..»
Казалось, стоит сделать только один большой прыжок, и можно было бы упасть на крышу собственного дома. Но впечатление было обманчивым. Помимо почти вертикального спуска в долину, надо было еще более двух километров спускаться вниз по реке.
Я сидел на большом, заросшем темно-зеленым мхом камне и грустно смотрел на крышу столь близкого для меня, но все же такого далекого дома и в сто первый раз жалел о том, что у меня нет крыльев, как у птицы. Оттолкнулся бы сейчас от земли, распустил бы крылья и попивал бы себе через пару минут дома чёрный чай с лепешками…
Я подкрепился тем, чем меня снабдили заботливые прихожане храма. Отдохнул чуть больше получаса, собрал рюкзак и встал. Резкая острая боль прожгла сухожилия и колени, но останавливаться было нельзя ни на минуту.
По опыту я хорошо это знал: стоит посидеть и отдохнуть еще хотя бы с час, и вместо прилива сил делаешься неспособным идти вперед. Продолжительный отдых я мог дать себе только дома.
Хотя я испытывал подобные перегрузки уже неоднократно, но всё же в тот день мне было крайне нелегко. Первые полтора два десятка шагов я не выдерживая боли сопровождал громкими стонами:
— Отлежишься дома! Лежи хоть целую неделю! В первый раз, что ли?! Давай вперед! — скомандовал я себе вслух, а сам грустно подумал: «Господи! Какой бы Ты ни был Всемогущий, а мне сейчас целый час придется спускаться вниз по серпантину на почти отказавшихся мне повиноваться ногах».
Я только подумал, но ничего не сказал и даже ни о чем не помолился… И тут же чей-то таинственный и спокойный голос сказал внутри меня: «Так нельзя о Боге думать, этот помысел близок к кощунству. Бог благ.»
То, что произошло дальше, явилось для меня настолько неожиданным и необычным, что я никак не мог поверить в реальность случившегося минут около двадцати… Когда я отошел от места своего отдыха шагов на тридцать, то почему-то поднес руку к глазам и о чем-то глубоко задумался.
Когда я вышел из этой (не вполне обычной) глубокой задумчивости, я уже стоял внизу долины у берега реки и непрестанно повторял:
— Не может быть! Этого не может быть! Это невозможно! Нет, ну, ладно, во времена древнего христианства, когда было много молитвенников, чудотворцев и святых, это ещё могло произойти, но только не в наше время!!!
Потом опять смотрел то по сторонам, то на возвышающийся над моей головой почти километровый гребень горы, на которой я мгновение назад находился, и, всё ещё будучи не в силах поверить в реальность произошедшего со мною чуда, непрестанно повторял:
— Это невозможно! Этого не может быть!!! Я же мгновенно был спущен с этой горы вниз, по воле Всемогущего Бога!

СЛЕДУЮЩАЯ ГЛАВА

 

К ОГЛАВЛЕНИЮ ПОВЕСТИ

 

Написать письмо или оказать помощь автору