Всадник над облаками 2 часть

Повесть «Всадник над облаками 2 часть» читает RHVoice

1пов2ч1.jpg

Глава четвертая
Немое кино

Наша жизнь как немое кино.
Кадр за кадром бежит торопливо.
В нем бежим мы с толпой заодно.
Все куда-то бежим суетливо.
Черно-белые скучные дни.
Вместо слов мы используем… жесты.
Средь огромной толпы мы… одни…
Вместо жизни… иллюзия жизни…
Бездумное детство моё, хотя и перемежалось периодическими путешествиями по горным неизведанным тропам да колоритными драками, в которых иногда одновременно принимало участие до полусотни пьяных мужчин и женщин, в повседневном своем течении было незыблемо однообразным. Впечатлений явно не хватало.
Кино вечером в клубе не чаще одного, изредка два, раза в неделю, книги в сельской библиотеке и упорные занятия с боксёрской грушей — это всё чем я мог, от случая к случаю развеивать свободное время.
Ещё я собирал велосипеды. Находил на свалках и тащил домой: рамы, рули, колёса, спицы и прочее. Обменивался со сверстниками деталями, а то что недоставало выписывал по каталогу «Товары почтой». Собранные мной велосипеды были в цене. Продать свои пестрые изделия я мог за пять, а если повезёт, то и за семь рублей. В те времена это были неплохие деньги. Бизнес мой не требовал рекламы в посёлке где все знали друг о друге всё. Удивительно, но порой односельчане знали о человеке даже больше чем человек сам знал о себе. 🙂 Дела мои стабильно процветали и приносили мне доход. Все знали что если я что-то делаю из техники, то делаю это надёжно и хорошо.
По простоте того времени и отсутствию сервиса ко мне несли всё. Приёмники, настольные будильники и прочую мелочь по хозяйству. На телевизоры я ходил со своим паяльником сам. Я брался за всё и многое удавалось, каким-то чудом, возрождать к жизни. В том что я был «на ты» с техникой и с самого раннего детства знал точные значения многих технических терминов была заслуга моего отца.
До того как стать ему пчеловодом он был лейтенантом авиатехником. Он то и научил меня, аккуратно разложив всё на заранее тщательно подготовленном рабочем месте разбирать, промывать, регулировать люфты в узлах всего того металлического что в те времена тикало-такало, крутилось-вертелось, гудело-ездило и шевелилось в хозяйстве.
Накопив, таким образом денег я купил себе за пятнадцать рублей пятизарядное гладкоствольное ружьё системы Бердана (выпуска 1919 года), обрезал приклад, потому что для тринадцатилетнего отрока он был великоват, «набил» на него неведомо какими путями попавшие в мои руки заграничные наклейки и начал ходить на охоту.

1пов2ч2.png

Незаконное оружие в глухих сибирских деревнях того времени было настолько нормальным, что если у кого-либо не было спрятано дома или же в лесу тщательно завёрнутое в целлофан и промасленные тряпки нигде незарегистрированное оружие, то это считалось даже и не вполне нормальным. Я точно знал что у многих хранилось по две, а где и по три единицы незаконного оружия, и так было едва ли не в каждом доме. В боеприпасах тоже особой нужды как-то не возникало, выручали друг друга все, кто как мог. Естественно, о том что я купил себе оружие, у кого и какое, именно — знала вся деревня.
Милиция тоже знала о многом — ведь не из-за океана же присылали к нам наших участковых? Но оружие забирали лишь в двух случаях: если оружием совершалось преступление, влекущее за собой уголовную ответственность, или когда попадешься с незарегистрированным огнестрелом более чем пяти милиционерам одновременно.
Так и моя берданка, в один печальный для меня день, исчезла в недрах районного отделения милиции.
Дал ружьё одноклассникам сходить на охоту, а те, вместо того чтобы пойти в лес, как и подобает всякому нормальному охотнику, пошли втроем по автомобильному шоссе, небрежно перекинув оружие через плечо. Проезжавшая мимо милицейская машина просто физически не смогла не остановиться. Без пустых эмоций и без лишних слов один из милиционеров бросил берданку за заднее сиденье в «уазик». А двое других без протокола «выписали» безусым охотникам умеренных милицейских подзатыльников. На этом одноминутная общественно-воспитательная работа с молодежью закончилась и каждый мирно направился по своим делам: милиция — по своим, одноклассники — по своим.
Но порядок есть порядок — перед самым последним мгновением, когда дверка милицейского «уазика», казалось, должна была благодушно захлопнуться, в краткой форме было обещано:
— Потом мы с вами разберемся, откуда взяли оружие…
Выдавать меня никто не стал, как впрочем и искать меня тоже никто не собирался. У милиции и без оружия было дел по горло. Ответ же на все подобные случаи был у всех и всегда неумолимо стандартный:
— Где взяли ружьё?
— Нашли в лесу.
И милиция, и сами незатейливые вруны, конечно же, ясно понимали суть дела. Но этот порядок вещей устраивал абсолютно всех.
Так как в те годы незаконно хранившегося оружия в глухих сибирских селах по численности было, скорее всего, ничуть не меньше чем самих жителей, то местное милицейское начальство благоразумно решило — что будет гораздо лучше негласно отменить уголовную ответственность по известной статье УК (за незаконное хранение огнестрельного оружия), чем пытаться отдать под суд едва ли не каждого второго взрослого жителя по окрестным деревням.
Надо сказать, это было крайне мудрое, гуманное, хотя с точки зрения закона, незаконное – решение местного начальства, разрешавшего многие неразрешимые 🙂 вопросы, с чисто сибирской простотой и изяществом.
Жаль, но во времена моего неспокойного детства у меня так и не хватило внутреннего такта и благодарности по достоинству оценить столь трогательной заботы о моей участи (и не только о моей) местной нашей милиции. Оно и коту понятно, как бы там всё не происходило, а с утратой берданки жизнь для меня, наступила тоскливая. Ну, а на что способен тоскующий молодой, технически подкованный сибиряк…? Да на что угодно… Битва с тоской продолжалась внутри меня день и ночь и я не помню случая когда бы тоска долго могла выдерживать мои недюжинные усилия чтобы не осталось от неё и следа.
Как-то раз пришел я к однокласснику и увидел у него кусок медной трубки от топливного насоса высокого давления для дизельных двигателей.
По незатейливой логике моего неразумного детства любая медная или железная трубка подходящего диаметра, оказавшаяся в моих руках, в самый короткий промежуток времени должна была превратиться в одну из трех интересных для меня вещей: или в «поджиг» (самодельное ружье или пистолет), или в «бомбочку», или в «пугач» — из которого я однажды сделал угрожающий выстрел в сторону учителя физики прямо посреди урока в классе. За что учитель, молодой, не слабого телосложения человек, догнал меня в школьной раздевалке и не потерпев столь вопиющего нарушения тишины и покоя в классе, хорошенько наподдал мне кулаками под дыхало, самым, что называется, непедагогичным образом. А ведь сколь мало он мне тогда еще наподдавал. Я бы на его месте наказал провинившегося бы много строже чем он, и поделом!
После непродолжительных размышлений, уже начавших заочно развевать во мне всякую тоску, я решил сделать из кривой и потому мало пригодной для изготовления самодельного пистолета медной трубки «бомбочку». Как сейчас принято говорить, это было «одноразовое удовольствие», состоящее из завернутой и заклепанной с обеих сторон металлической трубки с аккуратно всыпанной внутрь доброй порцией бездымного пороха.
Потом вокруг этой незатейливо устроенной «бомбочки» укладывалась аккуратной стопочкой береста и щепочки. Все это поджигалось, и спустя непродолжительное время, данное на то, чтобы успеть отойти на безопасное расстояние, раздавалось громкое «ба-бах!!!» — так приятно радующее скучавшую от долгого безделья мальчишескую душу.
Заклепав один из концов медной трубки, опытным глазомером я всыпал туда нужное количество пороха (много пороха нельзя было сыпать — потому что тогда стреляло значительно слабее), после чего, тщательно подчистив противоположный конец трубки — чтобы изделие не «рвануло» прямо в руках, я начал заклепывать оставшийся конец так же основательно и надежно, как и первый
(не рекомендую никому это повторять на практике) Заклепал почти полностью. Осмотрел.
Техническое состояние «одноразового удовольствия» меня вполне удовлетворило. Но, для большей верности, я решил еще раза три хорошенько пройтись молотком по и без того уже достаточно добросовестно заклепанной трубке. Да, видно, плохо я все-таки второй конец «бомбочки» подчистил…
Далее события потекли по трагикомической колее и запомнилось мне это, по своей изумительной отчетливости и необычности, ОЧЕНЬ хорошо.
Левой рукой я надежно держал «одноразовое удовольствие», а правой «со всего маху» доклёпывал… «Бац» — один раз, «бац» — второй раз, и потом, подняв молоток и опустив его в третий раз, я — к величайшему своему изумлению — никакого «бац» так и не услышал…
Отчего-то сразу же наступила абсолютная темнота вокруг меня, а внутрь меня вплыла такая изумительная тишина, о которой я в своей жизни до этого момента даже подозревать не смел!
Скорость взрывной волны на ничтожные доли секунды опередив скорость звука отбросила меня в бессознательном состоянии на добрых пару метров от места моих технических экспериментов. И так как взрывная волна, частично контузив меня, достигла моих ушей на несколько мгновений раньше, чем достиг их звук расплющиваемого металла, я это последнее «бац» (ну и, разумеется, неумолимо последующее радостное «ба-бах!!!» тоже) так и не успел услышать.
На раздавшийся посреди деревни неожиданный для всех взрыв по скорому сбежались соседи и какие-то ещё незнакомые мне люди.
Я же мирно лежал в луже крови не подавая никаких видимых признаков жизни. Бедный народ и не знал, что со мной надо было делать…?
Бабы громко орали, мужики не менее громко матерились. А перепугавшийся одноклассник надолго куда-то исчез, так как дело происходило на его дворе, в его присутствии и с его разрешения. Долго ли длилась вокруг меня эта людская суматоха, я этого помнить не мог, но когда я наконец очнулся, то минут десять не мог понять: отчего столь странно ведут себя окружающие меня люди?
Это было «немое кино…»
Представьте себе, что вы однажды утром проснулись после долгого и продолжительного сна. Открываете глаза, ни о чём таком особом не думая, и вдруг видите над собой неожиданную картину…
Вверху кружок синего, прекрасного, без единого облачка неба (была осень), и в этом кружочке неба около десятка разных людей, то появляются, то исчезают. Руки их быстро жестикулируют, рты на лицах широко раскрываются, но вы не слышите вокруг себя ни единого звука. Стоит абсолютная полная, никем и ничем не нарушаемая тишина…
Если прибавить к этому еще и то, что вы не можете глазами своими смотреть куда-либо вообще, кроме как только на один единственный маленький кружок в синем небе, в котором вновь и вновь то появлялись, то исчезали чьи-то немые лица, то тогда вы смогли бы хоть отчасти, представить то состояние в котором я тогда находился!
Но силы молодого безалаберного организма наконец-то взяли верх над столь неожиданно свалившейся на мою несчастную голову контузией. Я сел.
Слышать я совсем ничего не мог потом еще около получаса. Но, увидев недалеко от себя большой сосновый пень с наковальней, валяющийся в стороне молоток и бегающий вокруг меня размахивающий руками народ, я начал кое-что припоминать.
Кто-то принес бинты и перебинтовал мне левую руку. На лице рваных ран почти не было, а вот руку разорвало, словно тонкий целлофановый пакет, в нескольких местах глубоко.
Делать было мне нечего (как несколько дней после этого случая нечего было делать во мне и неведомо куда сбежавшей от меня тоске) — как только понуро топать домой в том виде, в каком был.
Придя домой, на вопрос отца: «Почему рука в крови?» — я не моргнув глазом соврал: «Бутылку пустую в руках разбил и ей порезался».
Отцу на следующий день, конечно же, доложили подробности происшедшего. Но он мне ни единого слова тогда не сказал. В тот год я уже был неуправляемой личностью.
Школьные, семейные, бытовые, а подчас уголовные и гражданские законы для меня в то время уже не существовали.
Мой бедный родитель со временем это хорошо понял, окончательно опустил руки, смирился с неизбежным и перестал меня воспитывать.
Последние полгода нашей совместной жизни мы с ним почти не разговаривали. Попущением Божьим, кроме взаимной вражды и даже ненависти друг к другу в наших душах — ничего уже не осталось… а ведь когда-то я любил его всей глубиной своего детского сердца. Матери я не знал и потому отец был для меня в младенчестве всем…
Потом, когда я пришел в возраст, то по неизвестной для меня причине я по временам вдруг превращался в некий мистический «магнит для экстремальных ситуаций», и я стал участником уже более взрослого и потому более опасного «немого кино».
.
…Разбитая легковая машина, за рулем которой я, на скорости 110 км в час, три с половиной раза перевернулся и оставил на больших горных булыжниках троих (неведомо каким чудом оставшихся в живых пассажиров), а вместе с ними: кабину, двери, сиденья и даже часть руля… Заряженное картечью ружье 32-го калибра, упертое мне вплотную в грудь старым вором-рецидивистом, когда до рокового выстрела оставались считанные мгновения… В ярости воткнутые в стены дома ножи, которые должны были торчать в моем животе… Невозможно сосчитать сколько раз я висел на кончиках пальцев над горной пропастью и до конца жизни могли оставаться такие долгие и короткие секунды… КамАЗ, уступивший мне дорогу на крутом горном повороте ценой того, что сам КамАЗ едва не вертикально скользя боком пролетел по крутому склону, потому что я (двадцатилетний идиот) вышел в неположенном месте обгоняя легковушку на встречную полосу… Дай Бог спасения души и здоровья водителю этого КамАЗа и детям его!.. Заклинившее на полном ходу переднее колесо мотоцикла и считанные сантиметры, уберегшие меня от лобового столкновения со встречным транспортом… Частая езда на машине по опасным горным дорогам в неразумно пьяном, а то и вообще в невменяемом состоянии. Наркотики, вскрытые вены и еще то, о чем рассказывать вообще никому нельзя…
Теперь вот нередко задумываюсь — так для чего же Бог хранил меня?
Не для покаяния ли?..

1пов2ч3.JPG

Глава пятая
Как гордецов смиряет Бог

Кто-то взял черно-белые краски
И закрасил цветы на траве,
Вместо лиц раздарил людям маски
Не забыв подарить маску мне.
.
А мне хочется видеть цветы,
Сбросить с трав — черно-белый туман.
А мне хочется простоты
И любви…, но в любви — обман.
.
Потому что убивший цветы
Он во мне — он часть меня,
Так чего ж моя жаждет душа
Не имея в себе огня?
.
Она жаждет Божьей Любви,
Но ведь Бог — итак любит всех.
Почему же тогда вокруг
Черно-белый на травах цвет?
.
Почему же с лиц людей
Не снимаются маски?
Почему во вселенной моей…
Черно-белые краски?
Моя мачеха была учительницей русского языка и литературы, и потому вместе с ней в нашем доме появились не одни только неприятности для меня, но и немалый бонус моей любознательной натуре… это был, пахнущий свежим лаком новый книжный шкаф битком набитый классиками русской и зарубежной литературы.
Джек Лондон — американский писатель. Его произведения потрясли мою впечатлительную неусидчивую сибирскую натуру до глубины души.
В результате вдохновенного чтения о золотоискательских приключениях, на моей собаке, сибирской лайке со странным для Сибири именем Тилли, в течении короткого времени появилась крепко сшитая из брезентовых конских подпруг собачья
упряжь.
Обучение смышленого пса произошло быстро и успешно. Тоске наступил полный конец, потому что целыми днями стал носиться я по заснеженным тракторным дорогам нашего поселка на санках, в которые был запряжен мой верный пес.
Но герои-золотоискатели, о которых я читал у Джека Лондона, путешествовали не по тракторным дорогам, а по дикой безмолвной снежной пустыне Клондайка…
Прошла одна зима и наступила следующая. С раннего утра до позднего вечера, а иногда и на двое трое суток стал пропадать я по зимним охотничьим избушкам в горах. Очевидно, сказывались мои ранние детские годы, проведенные в полном одиночестве в лесу на пасеке. Один и в лесу — я всегда чувствовал себя хорошо.

На ветках иней серебрится,
Затронешь — падающий снег.
Росой жемчужной закружится
Узор, упавший в конский след.
И к тайнам ангельского пения
Вновь прикасается душа.
Любых искусных слов сплетения
Всегда прекрасней… тишина.
Сойдя с дороги в лес, я отвязывал постромки саней от собачьей упряжи и прятал санки в снегу за краем дороги. После чего пристёгивал к карабину на широком брезентовом поясе одетому поверх одежды двухметровый поводок на котором пускал впереди себя собаку.
У Джека Лондона я ни о чём подобном не читал, но так мне было удобнее ходить по узким охотничьим тропам проложенным в снегу и по скалам где, местами на камнях, снега было меньше потому что его выдувало ветром в ущелья. Так мы с Тилли и уходили, из ставшего ненавистным мне родительского дома, куда глаза глядят на весь день…
На школьные занятия, если мне не терпелось провести несколько дней скитаясь по преступным моим друзьям в других сёлах или в лесу, я откровенно плевал, никого ни о чём не предупреждая. Но когда мне приходилось идти в лес на лыжах по цельному снегу то, крайне недовольного этим, пса нельзя было брать с собой. Сколь бы усилий он не делал, а по глубокой пороше пёс не мог идти долго.
Одной из излюбленных территорий для наших прогулок было место которое называлось на местном наречии Бом. Название берёт своё начало от тюркского. Этим кратким словом на Алтае назывались крутые, местами почти отвесные скалы и откосы с каменными осыпями, спускающимися к реке. По русски подобные места назывались прижим или скальник у реки.
С вершины этой излюбленной мною горы, на которой в неснежное время года я не раз рисковал своей головой изучая на Бому каждую маломальски пригодную для ходьбы тропу или же её отсутствие, зимою открывался до боли красивый вид.
Лес, горы вдали и горы вблизи, скалы, ветер и тишина зимой потому как холода прятали под толстым слоем льда, в другие времена года, неумолчно шумящие мощные горные перекаты.
Лишь кое-где даже в самые лютые и затяжные морозы вечно незамерзающие высокие белые барашки горных порогов продолжали давать знать о себе мерным несуетливым гомоном, широко разливавшимся по прекрасному, нетронутому человеческим присутствием девственному зимнему пейзажу.
Излюбленной моей детской забавой было, надо сказать, не вполне детское, да и небезопасное развлечение.
Неторопливо оценив находившуюся внизу поверхность горы я хватал визжащего от страха пса и прыгал с ним в обрыв, на то место, где горными ветрами в ущелье было наметено достаточно много снега. Спустя метров пять или шесть быстрого скольжения вниз, подо мной и собакой начинала нарастать снежная лавина размером с небольшой дом. И я несся наверху этой искусственно вызванной лавины в вихрях снежной пыли и ветра до самого низа с огромной скоростью, лишь только иногда стараясь притормаживать ногами, углубляя их в снег при чрезмерно повышающейся скорости. Сейчас, взрослому, достаточно хорошо понимающему сколь сильно я тогда рисковал, мне бы и в голову не пришло вот так играть в прятки со своей собственной смертью.
Пес мой к подобным захватывающим дух скоростным спускам на лавинах привык на удивление быстро. Потом, при следующих прыжках в крутой обрыв он не визжал, а, так же как и я, деловито пытался удержаться на верху снежной лавины, прекрасно понимая, что если с вершины лавины свалишься вбок или хуже того вниз, то лететь дальше придется уже не на мягкой снежной подстилке, а задом, руками, ногами и чем там ещё придётся, по острым гранитным выступам — занятие, ничего приятного не обещающее.
Свернуть себе голову на этом опасном развлечении, конечно же, можно было — более чем запросто. Но зато какое это было захватывающее дух удовольствие! Слетишь вниз снежным вихрем, присмотришь себе со льда реки обрыв поинтереснее, и опять — петляющий серпантином подъем наверх по почти вертикальному склону. Новый прыжок и опять — вихрем вниз. Молодых, нерастраченных сил было много, и от этих прогулок я никогда не уставал. Нравился этот экстрим и моему псу Тилли.
Когда мне кто-то из взрослых мягко намекнул на опасность такой забавы, я лишь весело засмеялся в ответ. Мысль о том, что мне и моей собаке подобная прогулка может стоить жизни, даже и в голову мне как-то не приходила.
Мне казалось что опыта я в этом деле набрался столько, что опасности никакой нет. Я хорошо знал: надо лишь успеть вовремя взгромоздиться на самый верх мчавшейся вниз снежной лавины, и «дело в шляпе» — все острые углы и выступы зажатого с двух сторон каменными стенами обрыва пройдут под моей снежной подушкой совершенно безопасно, не причинив ни мне, ни моей собаке ни малейшего вреда.
Вот эта-то гордая мальчишеская самоуверенность и привела меня к тому, что моя жизнь и жизнь моего пса оказалась несколько дней спустя в крайней опасности.
Собака спасла мне жизнь. А моего городского друга спас лишь страх неминуемой смерти и то, что кусты горной акации, в которую он ухватился мертвой хваткой, оказались прочнее веревочной горной связки между мною и им.

Как гордецов смиряет Бог!
Гордость приводит нас
к падениям.
Не сразу понятый урок
Приводит к горьким
повторениям.
Но повторение — мать ученья.
А до смирения — далеко…
Даже сквозь бури и смятения
Прийти к смирению…
нелегко.
На зимние каникулы в наш поселок приехал из Бийска друг, которого я, после недолгих переговоров, пригласил на мои любимые обрывы «покататься» на снежных лавинах. Пообещав ему много интересных впечатлений я соорудил для него на скорую руку широкий ремень с карабином и горную связку. На следующий день договорились идти в горы.
Вечер, вспоминая лето и наши прежние похождения, провели шумно, а рано утром вышли из дома в таком порядке: впереди, как и положено, — пес Тилли в упряжи, привязанной ко мне, а позади себя, как только мы подошли близко к горному подъему, я привязал на двухметровую веревку своего друга. Казалось впереди нас ожидал более чем нескучный день.
Но при первом же взгляде в обрыв, в который я уже прыгал неоднократно у моего друга побледнело лицо и задрожали от страха губы.
— Да не бойся ты! — успокаивал его я. — Сам увидишь. Главное — чтобы снега под тобою больше было, а там… дело весело пойдет!
Но никакие мои уговоры так и не смогли убедить его прыгнуть на снежный островок, находившийся прямо под нами (а надо-то было, пролетев лишь пару метров по воздуху, точно угодить на снежный «пятачок» среди острых камней).
Тогда я решил прибегнуть к хитрости.
— Ладно, — сказал я, — здесь действительно страшновато, пойдем в другое место.
Испытанных мною на этой горе снежных спусков было около шести или семи. По гребню горы мы пришли на другое, — самое, по моему мнению, безопасное место моих развлечений.
Ущелье там было широкое, острых камней на пути почти не было, да и сам спуск был скорее не обрыв, а (как мне тогда думалось безопасный) некрутой спуск.
Когда я был в горах один, то не очень-то любил кататься по этому месту. Слишком пологий уклон горы не позволял набрать такую скорость, чтобы дух захватывало и чтобы душа из пяток вон. Но для перетрусившего друга, думал я, и эта незначительная скорость вполне сойдет.
— Вот здесь, — говорю, — положе. Прыгаем?
Друг ни в какую.
— Нет, — говорит. — Убьемся!
Меня это стало злить.
— Ах, ты трус такой! Прыгаем!
У друга отобразился искренний страх на лице. Сложно сказать почему, но это лишь разозлило меня еще больше.
Мы стояли на самом верху горы, внизу был обрыв. До интересного развлечения оставалось сделать только два-три шага вперед. Я дал команду собаке.
— Тилли! Вперед!!!
Моя собака, обычно безупречно исполнявшая эту команду, на этот раз отказалась мне повиноваться, чего прежде с ней никогда не происходило. Пес, несмотря на то, что он бывал на этом месте не раз и не два и проходил здесь ранее без всякого страха — стоял как вкопанный…
— Тилли! Вперед!!! — опять скомандовал я и слегка подтолкнул пса к краю спуска.
Но к моему изумлению, пес жалобно завыл и с силой полез в противоположную сторону от обрыва. Привязанный ко мне друг не догадался отцепить карабин и уйти, но схватился руками за кусты горной акации и смотрел на меня побледневший, выпученными от страха глазами. Кто знает почему я тогда озверел? Думаю, что скорее всего на мою психику тогда давил падший дух, сатана, толкающий меня на недоброе.
Я схватил в охапку пса и прыгнул вниз.
Ну, думаю, и друг мой никуда не денется, веревка-то одна, вот и прокатимся весело вместе.
Бог спас моего друга тем, что бельевая веревка, которая нас с ним связывала, оказалась недостаточно прочной, и я, оторвавшись от него, с рывка улетел в обрыв один, вместе с собакой.
А вместо мягкого пушистого снега, меня в конце моего непродолжительного полета встретил… лед!
Поэтому-то собака моя, оказавшаяся в то утро гораздо сообразительнее и разумнее своего безголового хозяина, и не хотела идти в то место, куда она раньше шла без малейших признаков страха.
Склон был южный.
В день приезда моего друга было тепло, снег с крыш немного подтаивал, а ночью при сильном морозе рыхлая масса снега превратилась в крепкий наст, или, как говорят на Алтае, «чарым».
Когда я понял это — было уже слишком поздно.
Господи!
Что же тут началось!!!
Когда летишь вниз по обрыву, вертясь в воздухе, как пустая спичечная коробка, то можно думать, что это именно ты перевертываешься в воздухе. Но нет. Да ничего подобного!
Первое, что я понял во время этого, столь непредсказуемо начавшегося для меня развлекательного мероприятия, так это то, что это НЕ Я верчусь, а это НЕБО и ЗЕМЛЯ вдруг начали вертеться вокруг меня с такой бешеной скоростью что в голове моей всё мгновенно перепуталось.
Невероятной, страшной силы удары обрушились на мое глупое тело. Темп и сила этих ударов начали нарастать с угрожающе умопомрачительной скоростью. Один из особо сильных ударов в голову на несколько секунд напрочь выключил меня. Очнулся я при следующих обстоятельствах. Я летел головой вниз, а привязанный ко мне мой верный пес с громким визгом уперся всеми четырьмя лапами в летящее под нами оледеневшее снежное полотно.
В отличие от меня, безбожника, пес своим визгом, как мог, призывал к себе на помощь Бога своего и Творца. И Всемогущий Бог услышал призыв Своего четвероногого творения. Пес спас жизнь и себе, и мне…
Из-под лап его в разные стороны летели фонтаны отслоившегося ледяного крошева. Кусты, пролетающие мимо меня с почти неуловимой для моего глаза скоростью (так быстро мы падали вниз), вдруг начали наконец-то проявляться в поле моего зрения. Несколько раз я попытался схватиться за них, но попытки оказались неудачными. Я лишь сломал и вырвал с корнем несколько кустов. Хотя эти кусты и не остановили меня полностью, но все же скорость скольжения заметно снизилась.
Предпоследний куст, хотя и был достаточно крепким, но и он остался в моих руках толстым обломком. Еще несколько усилий, и мне удалось, наконец, остановиться.
Когда я взглянул вниз, внутри меня похолодела душа…
До крутого вертикального обрыва, состоящего из толстых ледяных сосулек, мне оставалось чуть менее двадцати метров.
После этих последних метров скольжения меня ждало уже не скольжение, а вертикальный полет вниз, равный по высоте пяти или семиэтажному дому, а в самом низу — лежала гора острых ледяных обломков, состоявшая из сосулек, падавших вниз с высокого скалистого обрыва.
Шапка моя, слетевшая вниз прежде меня, красноречиво темнела на снегу метрах в двадцати в стороне от той ледяной площадки где мог лежать я.
Когда я взглянул на Тилли, мое сердце содрогнулось от крайней жалости к собаке. Пес лежал на снегу и жалобно скулил, — встать он не мог. Со всех четырёх его лап тонкими ручейками стекала на снег кровь, а сквозь разодранные в красное месиво подушки пальцев торчали белые собачьи косточки…
Я заплакал.
Господи!
Что же я наделал, дурак!!!
Откуда-то издалека, сверху, еле слышно, но как это обычно бывает в горах гулко, раздался голос моего товарища:
— Ну что… Ты как?!
Я махнул ему рукой и прокричал что было сил:
— Иди домой, я потом приду.
Кажется, он меня понял и сразу ушел. Больше мы с ним в этот день не виделись.
А меня еще ждал, пусть и незначительный по высоте, но все же опасный зигзагообразный спуск к реке с собакой на плечах.
Так и пришлось мне нести его, родимого, два километра вдоль реки по глубокому снегу и потом по расчищенной тракторами дороге до самого дома. Пес около двух недель не мог твёрдо ходить. Очевидно, что у него сильно болели лапы. Он не мог встать когда я подходил к нему, гладил, а он ласково лизал мне руки.
В отличие от людей, он не стал меня ни в чем упрекать, хотя не кто-то иной, но именно я был причиной его страданий.
Мой пес продолжал любить меня так же преданно и верно, как и прежде.
Крепко пожалел я о своем опрометчивом поступке, да поздно уже было.
Так уж устроена жизнь — если уж что-то произошло, то оно произошло… и как бы потом ни хотелось вернуть время назад, ничего уже не исправишь.
Времени дано Богом только одно направление — только вперед. И последствия некоторых своих необдуманных поступков изменить можно
только лишь покаянием.

1пов2ч4.jpg

Глава шестая
Голые путешественники

Нас приключения манили!
Звала нас шумная река!
Как беззаботно проводили
Мы
свои детские года.
Увы, мы поздно повзрослели,
Но Бог хранил нас на пути.
Предполагать мы не умели,
Все то, что ждет нас впереди…
Как-то раз от безделья, наверное, я попытался определить год в который душа моя покинула блаженный мир детства и стала более зрелой. И я не смог найти ответ.
Это ещё можно сказать: «В таком-то году со мной произошло то или же это, хорошее или же не очень». Но мир детства… возможно ли определить его границу?
Мне думается что детство не заканчивается никогда. Мы думаем что заканчивается, но не ошибка ли это? Это ещё надо поискать такого взрослого кто не захотел бы побыть, хоть ненадолго, опять ребёнком?
Да и что такое детство?
Каждый человек представляет его по разному. Детство… это же не технический термин…
Но вернёмся к полотну повествовани
я.
.
Как это обычно бывает, незаметно приблизилось неотвратимое время послешкольного расставания. Школа в нашем посёлке была восьмилетняя, поэтому каждый должен был, по истечении срока обучения в ней, волей неволей определять место последующего образования. Мой одноклассник и наиболее близкий друг Саша решил поступать в речное училище, а я не определился.
Последнее моё лето в родительском доме неумолимо подходило к концу. Стояли жаркие августовские дни, близкое расставание с отцом меня не печалило, а вот горечь предстоящей разлуки с друзьями ощутимо начинала витать над нашими не привыкшими к грусти бесшабашными головами. Однажды Саша пришел ко мне и сказал:
— Слушай. Разъедемся скоро. Давай хоть в последний раз на салике (плот по-алтайски) сплавимся до… — и он назвал населенный пункт, лежащий за сто пятьдесят километров ниже по течению реки, — наберем продуктов, по пути костер будем разводить, ночевать — будет хоть потом о чем вспомнить!
Предложение его было подхвачено мною без раздумий. Сказано — сделано. На следующий день мы прибыли на берег реки с рюкзаками набитыми продуктами и нехитрым инструментом: котелок, чайник, топор, большие гвозди, проволока.
На берегу, то там, то здесь лежали нарезанные по необходимому нам размеру сосновые и пихтовые бревна. Это были остатки весеннего мулевого сплава, которые во времена «государственной экономики СССР» были никому не нужны. Через два часа усердной слаженной работы плот был готов к отплытию. Без церемоний и напутственных речей отчалили.
Но, если уж плыть, так плыть!
Ни одного крупного вала на порогах горной реки не осталось не оглашенным нашими озорными криками! Плот был длинной около пяти метров и потому шел прямо, как торпеда подрезая полутораметровые валы горных порогов и мерно покачиваясь среди белых барашков бушующих вокруг нас широких волн.
Фарватер и всё что нас ожидало впереди километров на десять ниже по течению нам было известно наперёд. Плавание на плотах сколоченных на скорую руку из брёвен мулевого сплава было для нас в детстве, примерно таким же развлечением как для современных городских детей роликовые коньки. Одежду, инструмент, посуду и продукты мы завернули в целлофан и привязали всё это кусками оставшейся проволоки к задней части узкого длинного плота. Там меньше мочило.
Саша стал сзади, а я, в качестве капитана, со своим шестом угнездился на прибитую к плоту чурку, спереди.
Все шло как обычно. Мы были мокрые с головы до ног и веселились от души без малейших опасений за себя и за плот. Эта часть реки была нам знакома ничуть не хуже чем собственный двор. И на чем только мы не проплывали эти участки горной реки!
На плотах, уцепившись за бревно, на резиновых баллонах, а с приобретением достаточных сил и опыта — просто так, с одними голыми руками и ногами в наличии.
Основой «техники безопасности» при плавании по горной реке было то, что надо было обязательно искать глубокое место с удобным камнем на берегу и, нырнув с него в воду, изо всех детских сил грести как можно дальше от берега. Любое приближение к берегу в незнакомом для пловца месте ближе пяти, а иногда и десяти метров могло закончиться тем, что рука или нога пловца могла попасть в узкое место или расщелину между огромными гранитными валунами, во впечатляющем изобилии устилавшими дно и берега могучей сибирской реки. Если подобное случалось, то это был верный конец!
Скорость течения воды была настолько высокой, что мгновенно затягивала неопытного экстремала под воду. И дальше происходило каждому в поселке известное — «пока мясо от костей не отскочит, ты уже оттуда не вынырнешь».
Все эти не очень приятные для слуха изнеженных горожан тонкости «техники безопасного плавания» по горным рекам отнюдь не мешали детворе нашего лесного поселка с радостным шумом и криками проводить на реке едва ли не все солнечные дни, и заплывать в самые что ни на есть невероятные места на воде.
Если ты, ученик пятого класса, не мог переплыть реку от берега до берега, туда и обратно, то тебя почитали за труса, и авторитет твой среди поселковых ребят мог заметно понизиться. Ну, а заплывать на самые верхние гребни горных порогов, просто так, без всего, отваживались немногие.
Поначалу я и сам изрядно струсил, хотя переплывал реку с берега на берег уже много раз, когда неожиданно старшие ребята предложили мне проплыть вместе с ними, именно, по самым высоким гребням горных порогов. Но меня успокоили и предварительно, в подробностях, объяснили секрет как надо правильно вести себя при прохождении опасных мест. Я поверил в себя и дела мои почти сразу же пошли успешно.
Нужно было не бояться и прилагать не столько силу, сколько знание и умение. Секрет был прост. При приближении к валу порога надо было не дожидаться того неприятного момента когда он тебя с головой «проглотит», а грести на вершину водяного вала. Это было то же самое плавание, что и по горизонтали, но только наверх, в гору. А когда тебя сбрасывало с вала вниз, надо было опять делать усилия, чтобы не уйти под следующий вал с головой… и всё это на скорости не позволяющей расслабляться ни на секунду. Адреналин в крови зашкаливал, естественно!
Отважных пловцов по горной реке в нашем поселке было предостаточно, но на расстоянии чуть более двух километров ниже поселка было по настоящему опасное место, приближаться к которому даже и на моторных лодках не решался никто и никогда — ни взрослые, ни тем более дети. Место пользовалось дурной славой и наводило страх даже тогда когда о нём упоминали в разговорах.
Место называлось «Винты».
Грозная могучая сибирская река ударялась там всей силой течения в двухсотметровую отвесную гранитную скалу где почти под прямым углом была вынуждена веками менять начальное направление.
Ни зверь, ни человек пройти по краям этого прижима не мог. Вода, начиная от скалы, вплоть до противоположного берега там непрерывно «кипела» оставляя в фарватере узкую, метров пять-десять полоску относительно спокойной воды у правого берега по которой только и решались осторожно проплывать местные рыбаки и сплавщики на плотах.
Под, в любую погоду влажной и в любое время дня тёмной, серединой стены из скал находились те самые «Винты», о которых в поселке с удивительным постоянством ходили совсем уж невероятные легенды. Говорили, что в этом месте, вода якобы уходит глубоко под землю. И если уж кто в эти «Винты» попадал, то выныривал он километров за двести от этого места, но никто не мог сказать точно где.
Нет, нет, да поговаривали о том, что место это было «нечистое» — что там водятся злые духи, и что лучше не подходить близко к «Винтам» даже по берегу. Некоторые были уверены что нечистая сила могла в том месте и с самой тверди земной человека на дно утащить…
Этого места боялись в нашем поселке все.
Да и что там было делать?! Ни рыбалки, ни тропинки.
Когда я услышал рассказ о «Винтах», то через несколько дней ушёл туда чтоб внимательнее рассмотреть это место. Но мой поход ничего мне не дал.
Река была широкая и я не мог с правого низкого берега разглядеть «Винты».
К «Винтам» можно было приблизиться лишь по левому берегу, но перед этим надо было подниматься по правобережью несколько километров верх до парома, ждать переправу и лишь потом только, идти вниз огибая непроходимые берега лесом, это, как ни крути, был двухдневный поход если идти туда и обратно.
Я подготовился, взял с собой Тилли и к склону следующего дня, как и рассчитывал, прибыл по левому берегу к «Винтам» до той точки где невозможно уже было идти ниже. Мешали отвесные скалы.
Чтобы наверняка убедиться в том, что никакой нечистой силы там нет, я заночевал на небольшом ручье, впадавшем в реку. Ни собака, ни я в течение ночи не испытали на себе ничего необычного.
Вспоминаю сейчас эти дни.
Не то чтобы вспоминалось с ностальгией, но ведь насколько же всё вокруг меня было в годы моего детства, до потрясающей глубины, мистичным!
Лес, горы, скалы, облака, река, ветер, тепло костра, пёс согревающий меня с той стороны откуда не грел костер (палатки не было у меня), резкие крики ночных птиц входящие не сколько в слух, сколько в самую сердцевину души моей. Ночные глаза Тилли, с пляшущими свой (от века таинственный) танец, отблесками языков пламени в них… это было нечто. Смотришь в них и оттуда, из глубины собачьей души у согревающего нас огня на меня смотрело что-то такое, необъяснимо древнее, пережитое, даже и не мной, но манящее моё сознание туда…, в неизмеримую глубь времён, в ту самую глубь где был великий смысл существования у человека.
В чём был этот смысл?
В борьбе ли за выживание? В радости наступавшего дня? В испытаниях ожидающих меня и всех тех кто жил и страдал задолго до моего рождения?
И ведь не было ни минуты в моих блужданиях по горам Алтая, как бы сложно мне, по временам, не приходилось, когда бы я чувствовал себя в лесу: несчастным, обделённым судьбой, обиженным, униженным, чтобы меня влек кто-либо к сомнительным «достоинствам» и «достижениям».
Насколько же природа ЧИЩЕ человека, хотя современному человеку и свойственно почитать дикую природу в определённой мере жестокой, но сколь же много я потерял столь нужного моей душе, когда суета городов втянула меня в неумолимый коридор того, что сами же горожане, метко называют «крысиные бега»?
Печаль…., немалая печаль входит в мою душу сегодня. И я благодарен Богу что мне удалось удалиться от суеты, удалиться немалыми болезнями моими.
И вот что удивительнее всего для меня…
Умеющая молиться душа способна и в городе раскрыть внутри себя ПОТРЯСАЮЩЕ красивый мир духа веры христианской. Любящая покаяние и болезнь о самой себе душа может и не сходя с дивана войти в мир неизъяснимо сладостных переживаний от Любви Божией и этот Мир Любви Божией невыразимо прекраснее любых моих воспоминаний о моём детстве и юношестве.
Вот почему нет у меня ностальгии когда я описываю дела давно минувших дней… меня влечёт большее…, меня влечёт к Себе Любовь Божия, перед Которой всё земное, как истинное ничто…
Потом, на следующий день, с первой полоской утреннего рассвета я излазил там все доступные для меня скалы вдоль и поперек и, неоднократно рискуя своей молодой бесшабашной жизнью, несколько раз меняя путь, добрался ведь-таки до того места, где находились эти самые «Винты», дав хорошего крюка вверх метров на пятьдесят по вертикали и чуть больше по верху по горизонтали.
Когда я выбрался на узкий горизонтальный карниз, шириною не более полутора метров, где надо мною возвышались отвесные громады серых скал, а подо мною «кипели» воды невидимых с этого места «Винтов» вспомнить о нечистой силе мне все же пришлось, несмотря на то что в злых духов я тогда не верил (атеизмом мне тщательно промыли мозг в школе).
Узкий, почти что горизонтально направленный земляной карниз по которому я медленно-медленно продвигался вперёд цепляясь за камни, что то и дело обрушивались из под моих рук вниз и в воду, был круто скошен в сторону реки. Земля осыпалась под ногами. Идти можно было, но лишь вплотную прижавшись к нависшим надо мной камням, цепляясь за надежные выступы серого скальника. Большую часть камней что приходились к руке мне приходилось предварительно расшатывать и сбрасывать вниз и, лишь потом, убедившись что выступ, за который мне надо было держаться, (может быть?) не обвалится, я делал еще один небольшой шаг вперед для достижения поставленной перед собой цели — рассмотреть ближе столь сильно заинтересовавшие меня «Винты».
Вот тут-то, в самый что ни на есть неподходящий момент, и появилась «чёрная нечистая сила».
Откуда она взялась на этой тёмной лишённой света скале, громадная черная ворона? Раз за разом начала выписывать она широкие круги надо мной, то и дело угрожающе приближаясь к моей голове громко каркала: «Кар-р-р, кар-р-р, кар-р-р, кар-р-р».
Душу мою начал захватывать гипнотически сильный, как нельзя более неуместный в моем положении, страх. Поддайся я ему и вскоре облетел бы окрестные сёла ещё один печальный рассказ о том как злой дух на «Винтах» утащил под воду ребёнка.
Тяжело мне было тогда не сколько оттого что я находился в неустойчивом висячем положении и потому мог легко сорваться вниз в воду, сколько от той внутренней жёсткой борьбы внутри меня между мной атеистом и мной же готовым поверить в тот час во что угодно… ведь больно уж всё начало складываться у меня на «Винтах» логически нелогично.
Где была эта ворона раньше?
Почему она напала как раз тогда, когда меня было удобнее всего сгубить?
А может это и правда что есть злые духи которых так боятся местные алтайцы язычники?
Плюс ко всему, внутри себя я услышал чей-то, неожиданно резко и отчётливо зазвучавший внутри сознания, ехидный злой голос:
— Говорили тебе, не ходи сюда! А ты не послушался! Вот сейчас в пропасть-то и свалишься!..
— Но мне же объясняли в школе, что никакой нечистой силы нет, — мысленно стал упорствовать я.
— Сейчас посмотришь, что с тобой будет! — продолжали свой злой, необычно усилившийся натиск помыслы…. и очередной камень, вывороченный моей, уже начинавшей сильно дрожать рукой, с шумом улетел вниз, а ворона стала кричать ещё назойливее, ещё противнее, всё ближе и ближе подлетая к моей голове, продолжая свое неумолчно громкое «кар-р-р, кар-р-р, кар-р-р, кар-р-р».
Может, у этой вороны там гнездо было? Не знаю. Как бы там ни было, но атеизм одержал тогда внутри меня свою мысленную победу. Несладко пришлось мне на этом, показавшемся почти бесконечным, пятидесятиметровом карнизе.
Когда я спустился наконец к «Винтам», руки мои и ноги заметно тряслись от перенапряжения и от страха. Ворона прокаркала надо мной еще около трех или пяти минут и наконец-то, к моему заметному облегчению, удалилась.
Немного передохнув, я попил воду из реки и не спеша оценил окружающую обстановку.
Каменный полуостровок, на который я прибыл, находился прямо напротив «Винтов». Он был метра два-три по длине и столько же по ширине. Идти далее вниз по течению реки было никак невозможно. Впереди высились гладкие, отвесные, скалы. Выбраться на самый верх горы также было невозможно. У меня оставался только один путь назад, вновь по узкому опасному земляному карнизу обратно… И опять эта ворона…
«Может, не прилетит?» — подумал я. «Нет, если у неё там поблизости гнездо, то обязательно прилетит», — подумал я сам в себе. Но потом я вспомнил о цели, ради которой сюда пришел.
«Винты», которые мне так не терпелось увидеть поблизости, это грозное «место действия» деревенских легенд…
Это может показаться странным, но вблизи «Винты» не представляли собой ничего особого. Никаких уходящих в бездонные недра земли громадных воронок там не было. Просто мощная река, резко меняя свое направление под почти прямым углом на поверхности, этот же самый поворот в глубинных своих течениях сразу же сделать никак не могла — потому что повороту нижнего течения мешали крепкие гранитные подводные скалы.
Воронок у «Винтов» было попеременно: то две, то три или (что было реже) даже четыре, а потом размеренно появлялась одна единственная, но зато она была очень большая. Средняя часть воронки то уходила метра на полтора-два в глубь реки, то делалась меньше, меньше, а иногда и совсем исчезала с поверхности непрестанно «кипящей» воды.
Вода, хотя и продолжала непрерывно крутиться против часовой стрелки, изредка казалась почти что ровной и потому не так-то уж и опасной.
Но вот опять появлялись в разных местах то одна, то две, то четыре воронки, и потом опять одна — большая и продолжительная по времени, которая и таила в себе самой ту грозную опасность, и силу в сердцевине и в глубине которой мне было потом суждено побывать в непостижимом для меня внутреннем умиротворении и покое.
Будущего своего я тогда, понятное дело, не мог знать и потому с интересом спокойно смотрел на вновь и вновь начинающиеся и прекращающиеся новые циклы возрастания и угасания воронок по их числу и глубине.
Сами воронки и то что было вокруг них, видом своим напоминало кипящий суп в кастрюле на сильном огне…
Место создавало мрачное и неприятное впечатление для продолжительного времяпровождения. Высокие скалы после полудня лишали это место прямого солнечного света. Не позагораешь там одним словом… и стоит густо висящая в воздухе сырость от непрестанно шумящей реки.
Не хотелось, но возвращаться мне невольно пришлось тем же путем, по которому я в это место прибыл. Ворона, конечно же, не замедлила явиться и опять изрядно подпортила мне нервы на наиболее опасных участках моего перехода по крутому карнизу.
«Только бы не напала!» — думал я. Так моё неверие в злых духов укрепляло меня идти вперед. Кто кроме Бога точно знает что полезно для человека, а что нет? Ведь поддайся я тогда вере в духов, сделай от настойчиво вплывающего в душу страха всего лишь одно неосторожное движение и некому было бы набирать сейчас эту повесть.
Вот эта-то моя гордая самоуверенность, что я о «Винтах» знаю все достаточно хорошо и что в деревне народ боится этого места совершенно зря и привела меня, и моего друга Сашу к тому что дальше этих, как оказалось, реально опасных водоворотов мы так и не уплыли — лишившись всего, кроме плавок и трусов….
Мы приближались к «Винтам». Чтобы обойти их, все сплавщики леса, плоты и моторные лодки держали курс как можно ближе к правому берегу реки. Нам надо было, как и обычно, усиленно начинать грести шестами по воде метров за пятьсот до «Винтов», чтобы обогнуть это опасное место. Но я, перестав грести, предложил:
— Саш!.. Давай на «Винтах» покрутимся!
— Ты что? С ума сошел?!
— Да нет, я там был. Давай. Вот увидишь — ничего не случится! Никакая река там под землю не уходит. Там просто вода крутится, и всё! Покрутимся немного и дальше поплывем.
— Нет! Ты что?! Опасно!
Ситуация, один к одному, повторялась точно так же, как и перед моими «кувырканиями» с горы на Бому́ с собакой. Я уговаривал друга на опасный эксперимент, а он не соглашался. Тем временем плот быстро приближался к скалам, и нам потом уже просто ничего не оставалось делать, как только бросить шесты на плот, крепче уцепиться за поперечные перекладины и ждать развязки ничем теперь уже неотвратимого рискованного эксперимента…
Скалы стали столь быстро увеличиваться перед нами в размерах, что мне показалось что плот наш сейчас разнесет в щепки от неизбежного удара о камни. Но столкновения со скалой так и не произошло. Дело приняло гораздо худший, совершенно неожиданный для нас с Сашей оборот.
На нашу беду, мы подплыли к «Винту» как раз во время той самой фазы, когда большая воронка проявляла себя наиболее активно. И плот, вместо того чтобы с разгона врезаться в скалу, неожиданно изменив направление понесся с нарастающей скоростью в центр страшного жерла.
Как некогда на Бому́ по ледяному склону, я понесся навстречу своей судьбе. Только подо мной был не лед, а вода. Плот врезался в центр воронки, и я оказался под водой.
С этого момента разумно будет мне рассказывать только лишь о том что происходило со мной, потому что, после того как мы вошли в центр воронки, я ничего не мог уже видеть из того, что происходило на поверхности, а мой друг в течение нескольких минут не мог знать, где нахожусь я.
Когда я вынырнул на свет Божий, он был весь в слезах… Наверное, Саша очень любил меня. Он стоял на плоту в скорбной полусогнутой позе и громко рыдал, очевидно, уже никак не чая увидеть меня живым…
Когда вода накрыла меня с головой, то, как я ни старался крепче и сильнее держаться за поперечную перекладину плота, все же сила удара была столь велика, что меня смахнуло с плота вместе с пнем, на котором я сидел, как пылинку ветром…
Слава Богу, что воздуха в легкие я успел набрать много, а продержаться без воздуха под водой несколько минут для меня не представляло особых затруднений, хотя многие из мальчишек в нашем поселке, к моей зависти, плавали и ныряли много лучше чем я.
Первое, что поставило меня в полный тупик, когда я оказался в воде, — так это то, что я совершенно не знал, куда мне надо было двигаться? Где был верх? А где был низ? Как я не старался, но я не мог понять этого. Подводное же течение, пока я глубокомысленно пытался решить важные для меня вопросы: о земном притяжении, о воде, о солнце и о воздухе, настойчиво крутило меня вокруг своей оси.
Я вращал открытыми глазами туда и сюда до тех пор, пока не увидел среди бесчисленных водных пузырьков далекое светлое пятно. «Там свет, — подумал я совершенно спокойно, — значит, там жизнь».
Не исключаю того что, я просто не успел как следует испугаться… Ведь погружение мое на столь значительную для меня глубину произошло почти мгновенно. А может, была и другая, не зависящая от моей воли причина. Не знаю почему, но на душе у меня в то время было на удивление хорошо и спокойно. Было такое чувство что я находился не на дне горной сибирской реки, а дома, в светлой и уютной комнате. Может быть, именно в тот момент я и был действительно счастлив?! Сложно сказать…
Я стал грести руками и ногами на свет. Греб долго, старательно, упорно, усердно, стараясь не упустить из виду видневшегося надо мною и переливавшегося среди бесчисленных мелких водяных пузырьков светлого пятна. Наконец свет стал мало-помалу усиливаться. Потом стал ярче. В итоге я без эмоций выплыл на поверхность воды так словно это было для меня будничным повседневным занятием.
Что пережил за эти несколько минут Саша, мне остается только догадываться. Когда я вынырнул, он был весь в слезах. Руками он держался за голову и громко плакал. Когда я увидел его, как мне показалось, что он даже не сразу поверил, что это я. Но потом он увидел и заорал что было мочи…
— Плыви сюда!..
Слова были, конечно, излишни. Мы описывали круги вокруг центральной воронки. Я находился ближе к центру, а Саша на плоту был в метрах трех-четырех от меня.
«Винт» постепенно утихал. Еще немного, и на поверхности воды должна была установиться относительная тишина и спокойствие, может быть, секунд на тридцать. Но если я хорошо знал это свойство «Винта», то Саша об этом не знал да и знать не мог.
Я увидел свою новую куртку и рюкзак, плавающие рядом возле центра вращения воды. Куртку мне стало жалко. Человек я был небогатый, а куртка у меня была самая лучшая в поселке, почти новая, да и деньги на нее я заработал сам. Я поплыл выручать куртку.
— Куда?! — заорал страшным, явно почти нечеловеческим голосом Саша.
— Куртку вытащить надо. Утянет ведь!
— Стой! Назад! Назад! — у Саши выкатились глаза от чрезмерного душевного напряжения. На его лице я прочел нечто такое, что не послушаться его в тот момент я просто не смог. Он спешно кинул мне длинный деревянный шест и чуть было с перепугу не усугубил моего положения, едва не ударив меня длинным сырым шестом по голове.
Я ухватился за шест и вылез на плот. Сделав еще два-три прощальных круга вокруг «Винтов», мы, увлекаемые течением реки и неумолимо движущейся вперёд нашей судьбой, стали быстро набирая скорость вновь спускаться по реке прежним темпом.
Ни одежды, ни обуви, ни рюкзака, ни топора, ни котелка на плоту не осталось. Дань водной стихии мы с Сашей уплатили по максимуму. Плавки на мне и трусы на Саше — это всё, что осталось у нас на двоих от нашего и без того небогатого имущества. Шест остался на плоту всего лишь один, отчего управление плотом также стало невозможным.
— Что будем делать, Саша? — спросил я.
— Что? Что? — раздраженно ответил он. — Разве не видишь? Куда мы теперь такие?! Ныряем, и домой.
Рассуждать было действительно некогда. Не управляемый нами плот начинало выносить к левому берегу реки, пройти по которому назад домой было практически невозможно из-за множества высоких и отвесных скал, возвышавшихся над водой. А правый берег реки, по которому мы только и могли относительно благополучно вернуться домой, начинал всё быстрее и быстрее удаляться от нас.
Нырнув с плота, мы, что было мальчишеских сил, погребли к нужному нам берегу, заранее присматривая себе «причал» поудобнее. О крупных подводных камнях, которые могли погубить каждого из нас буквально в двух или трех метрах от берега, каждый из нас помнил очень хорошо.
Идти в голом виде без обуви три-четыре километра сквозь кусты и чащу по берегу горной реки — весьма было нелегко, но иного пути у нас не было. Ближе к поселку мы наконец-то с трудом нашли старую заросшую лесную дорогу. Но радовались мы недолго. Навалившиеся на наши юные аппетитные телеса тучи голодных злых сибирских комаров заставили нас бежать по лесу бегом…
Уже дома, в спокойной обстановке, Саша рассказал мне, что происходило с ним в те минуты, пока я находился под водой, в плену у водной стихии…
Плот, с разгона, вошел в центр «Винта», больше чем наполовину, и встал вертикально. Саша повис на верхней поперечной перекладине плота, и вниз полетели некоторые из наших вещей. Вертикально стоящий плот провернуло мощным течением реки вокруг оси несколько раз, после чего его с силой выбросило из воронки «Винта», как пробку из бутылки.
Обратный удар плота о воду при этом оказался столь сильным, что все те вещи, что были привязаны кусками проволоки к задней части плота, этим ударом мгновенно сбросило в воду. Но самое ужасное было для Саши то, что меня теперь уже нигде не было видно!
Плот носился кругами вокруг воронки, минута проходила за минутой, а на поверхности я так и не появлялся… Он громко звал меня, орал, кричал и наконец безутешно горько и громко заплакал…
В этом-то виде я и застал его, когда глаза мои увидели наконец-таки Божий свет.
Сколько же горечи, отчаяния и боли пришлось пережить ему в эти минуты?
После того как судьбы наши разошлись, Саша прожил недолго. Губительное пристрастие к спиртному рано пресекло его жизнь: друг не дожил нескольких лет даже до своего тридцатилетия.

СЛЕДУЮЩАЯ ГЛАВА

 

К ОГЛАВЛЕНИЮ ПОВЕСТИ

 

Написать письмо или оказать помощь автору