«Ученик не бывает выше своего учителя»

58р1.jpg

«Ученик не бывает выше своего учителя» (Лк 6:40)
(Из цикла рассказов о людях церкви — пробный набросок второй)
Желающих идти по тесному Евангельскому пути всегда было и будет мало потому что путь спасения души это очень и очень медленный, сложный и трудный процесс, и я не думаю что кто-то мог бы плодотворно пройти этот путь без ПРЕДЕЛЬНОГО долготерпения в молитвах.
Мне приходилось не раз встречать православных посвятивших напряжённой религиозной жизни до двадцати и более лет, но так и не ощутивших в себе устойчивых добрых изменений. Не секрет что неуспех в духовном для большинства наших современников — это их печальная норма и тяжкий груз уныния, который волей-неволей многие вынуждены признавать в самих себе. И это ещё хорошо, если человек видит тяжесть греха в самом себе.., потому что стократ бывает хуже, когда кто-либо видит себя святым. Но, как бы-то ни было, духовные неуспехи которые я вижу в самом себе и в других людях видятся мне грустными и понуждают меня озвучить краткие (сжатые) воспоминания (охватывающие период с 1994 по 2005 год) о ныне покойных: игумене Петре, протоиерее Фёдоре, Анне и о монахе Александре. На их примере я хочу показать что люди достигшие высот духовной жизни реально существовали в близкое нам время. Я находился рядом с этими людьми, работал, молился вместе с ними, видел своими глазами и чувствовал то сильное и удивительное что Бог открыл мне через их подвижничество. Сам же я, получил начальные опыты благодатной молитвы лишь на 27-ом году покаяния.
Ценность этих воспоминаний заключена в том что они не придуманы, но передают то что я видел в людях которые были лучше и чище меня, но нужно помнить, что хотя на пути спасения чтение и переосмысление прочитанного может быть нужным этапом, но чтение о духовном НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ не должно занимать главного места в уме человека, потому что есть опасность в том что чтение может развить ГОРДУЮ религиозную фантазию.
Главным же в спасении человека является Господь Иисус Христос. Я надеюсь, что пусть немногим, но в моих воспоминаниях удастся увидеть (вернее почувствовать сердцем) ВАЖНЫЕ духовные направления для тех кто ищет живой встречи с Богом, просто потому что эти ПОДСКАЗКИ помогли мне, а раз они помогли мне — значит, они могут помочь и кому-то другому. Тот же, кто является постоянным моим читателем, тот без труда заметит что почти всё что я писал когда-либо о духовном — берёт начало из тех наставлений и примеров что (сжато) будут описаны именно здесь. Вот почему я озаглавил этот сборник «Ученик не бывает выше своего учителя» (Лк 6:40).
(ОТЕЦ ПЁТР)
Оте
ц Пётр не наставлял лично меня потому что он не был моим духовником, но я слышал многое из того что он говорил другим людям потому что часто бывал в его доме. Наиболее важным для меня оказалось не то что он говорил, а то что рядом с ним (таких людей найти трудно) для меня иногда явно открывалась РЕАЛЬНОСТЬ иного мира и я не мог не чувствовать ВЕЛИЧИЯ и качеств той молитвенной силы, что касалась моих мыслей и чувств. Вспоминая о отце Петре я ограничусь кратким эпизодом, который знаменателен тем что он потом несколько лет устойчиво повторялся, особо усиливаясь в периоды Великого поста. (Воспоминания об отце Петре можно найти на моём сайте ЕдинстваРу, войдя в раздел Рассказы, (пробный набросок «Тебе кажется что твоё мнение и мнение Бога совпадают»)).
Через месяц после первой встречи с ним я как-то вышел из трамвая встретил его и мы вместе пошли в храм. Я пытался что-то, уже сейчас не помню что, оживлённо рассказывать ему. То, что я говорил, мне виделось в то утро важным и нужным, но вдруг я почувствовал что что-то могущественное и сильное коснулось моего сознания и я был принужден замолчать, хотя отец не останавливал мою речь. Я увидел что игумен Пётр молится. Он был так глубоко погружён в молитву что я не знаю даже, а слышал ли он то что я говорил ему? Какая-то незримая, но властная и могущественная сила не только заткнула мой рот, но даже ум мой утонул в молитвенном блаженстве. Я, словно заживо в Рай попал. Так мы и шли с ним. Идти нужно было около десяти минут молча. Время незначительное, но это был ПЕРВЫЙ опыт в моей жизни когда благодать Божия проявила Себя столь очевидно. Потом уже, когда я встречался с отцом игуменом на этом же самом пути в храм, я уже не говорил ему ничего. Просто шёл рядом стараясь ни о чём не спрашивать и молился сам, осознав, что его молитва важнее любых моих разговоров о духовном.
Чему научил меня этот эпизод?
Он научил меня тому что
духовный мир реально существует. Что духовный мир рядом, что буквально протяни руку и вот, ты уже и в Раю, рядом с Богом и даже более того — ты внутри Бога.
Эту радость живого общения с Богом невозможно никому передать словами или наставлениями и её невозможно описать, но если хоть раз почувствуешь её, это меняет внутри тебя многое.
Конечно же, эта благодать молитвы открывалась мне ненадолго, пока я был рядом с отцом Петром. Иногда я отчётливо чувствовал силу его молитв, а иногда он становился обычным старым священником, излишне простоватым, как мне тогда думалось.

(АННА)
Удивительная женщина, оставившая в моей жизни неизгладимое впечатление. До предела простая. Роста была на редкость маленького. Когда я с ней познакомился ей было 62 года. Вместе с ней я без выходных почти ежедневно проработал полтора года на восстановлении собора Димитрия Ростовского, а потом убыл в монастырь. После монастыря встречался с ней несколько раз в её доме. Из всех работников, она, при её почтенном возрасте и сухости тела, отличалась ФЕНОМЕНАЛЬНОЙ работоспособностью и не менее феноменальным умением уклоняться от ненужных разговоров. Она могла добродушно по детски засмеяться если кто-либо из бригады плотников в шутку называл её минитрактором. Отвечала всегда предельно просто и коротко, и если только возникала хоть тень ссоры между людьми или кто-то кого-то начинал осуждать, как Анна сразу же уходила. Приходила на работу, обычно, самая первая и сразу же брала вёдра и начинала таскать штукатурку, кирпичи, цемент, землю. Остановить её было невозможно. Таскать же всего приходилось на удивление много, потому что срубали старую штукатурку, из подвалов и под пола выносили горы мусора, а потом добавилась планировка территории. Работая вместе с ней, я иногда пытался уговорить её наполнять свои вёдра кирпичами или песком не до полна, но она не уходила от меня до тех пор пока я не наполнял ей их с горкой. Она лишь смеялась в ответ на мои уговоры брать груз поменьше, с учётом её возраста, и как-то проговорилась что она почти всю жизнь свою проработала на стройке. Заканчивала работу позже всех. На моей памяти.., более выносливого человека чем Анна я в своей жизни не встречал. Даже я, в те годы молодой и сильный, не смог бы вынести тех нагрузок которые давала себе Анна. За работу ей не платили ни копейки. Да деньги ей и не нужны были, судя по всему. Веру она свою никак не афишировала и не показывала. В доме (жила в пятиэтажке на верхнем этаже) было просто, но иконный угол был большой. С соседками по подъезду не разговаривала, за что те на неё обижались и даже жаловались мне на Анну что она «всегда проходит мимо молча».
При одной из моих последних встреч с ней она раскрылась и я узнал такую подробность её жизни которая оказалась важной для моего дальнейшего движения в вере.
Она рассказала мне что в войну был сильный голод. Ей было девять лет. Мама спекла картошку, уложила в сумку и попросила отнести еду родственнице в соседнее село. Был февраль. Идти девочке было нужно по конному санному следу около десяти километров и она ослабла в дороге. Метели не было, но было трудно идти из-за глубокого снега. И видит она что навстречу ей идёт дедушка. Подошел к ней и спрашивает.
— Куда ты идёшь?
Она назвала село.
— А что у тебя в котомке?
— Картошку несу.
— А меня угостишь?
Она раскрыла сумку и говорит.
— А вы сами выбирайте.
Дедушка начал картошку вытаскивать по одной. Одну возьмёт, посмотрит и обратно в котомку положит и так он всё перебрал и обратно всё же и положил. А потом посмотрел на неё и говорит.
— Устала идти?
— Устала.
— А ты съешь одну картошку. Сил-то и прибавится.
Она съела картошину и потом подняла глаза, а никого нет. Исчез дедушка. Кругом поле чистое, а его нигде нет и сама потом не заметила как легко дошла до родственницы. Вот с того дня она и не помнит чтобы уставала она на работе. Работает и работает себе и в больнице ни единого разу не была.

Чем меня потряс этот случай?
Он меня потряс тем что я понял что явления святых возможны. Ведь если она встретила святого в своей жизни всего-лишь один раз и эта встреча так изменила её жизнь, то значит и для меня это тоже могло быть возможным?
Я думал, что может мне тоже удастся встретить святого и моя жизнь тоже будет изменена?
Эта мысль крепко засела в моей голове. Этот рассказ Анны и оказался потом одним из доводов для того чтобы я ушёл из монастыря в Алтайские горы для уединённой молитвы. Потому что я ТОЖЕ надеялся, молитвами своими сделать так чтобы и мне в живую встретится со святым.
Конечно же, начитанные православные могут обвинить меня в духовной прелести. Могут указать что желание явления святого при жизни это гордость дьявольская. Так я не спорю.
Одно дело когда святой является девятилетней девочке в трудный период её жизни, и совсем другое дело когда взрослый человек ищет такой встречи. Но кто знает Суды Божии?!
На молитву в горы я ушёл, но святого я там не встретил, хотя очень хотел встретить. А потом, я стал читать святителя Игнатия Брянчанинова и только из его книг я узнал что искать
благодать нужно не ожидая её, но другим, БОЛЕЕ безопасным и правильным способом, то есть — непрерывным ПОКАЯНИЕМ. Но это уже другая тема, тема не для этого сборника воспоминаний.
А за два года до этого моего разговора с Анной я, при первой с ним встрече увидел протоиерея Фёдора в лучах света, точно также как видел преподобного Серафима Мотовилов, и потом, спустя месяц, видел отца Фёдора в Алтаре во время потребления Святых даров всего, с ног до головы, в огне Святого Духа, наверное, почти точно также как видел в огне преподобного Сергия один из его учеников. После чего я и стал духовным чадом отца Фёдора.
Начитанные православные могут опять обвинить меня в том что я просто взял и списал эти эпизоды из житий святых, но прошу меня простить, в те годы на Алтае были большие проблемы с духовной литературой, и события сложились так что вначале я увидел то что увидел, и лишь потом уже я прочитал о Мотовилове и подробное житие своего святого.
И вот что было совсем уж удивительно.., так это то что я стал единственным духовным чадом протоиерея Фёдора, хотя он более тридцати лет прослужил в городе населением более 200 тыс. человек и это был единственный храм в этом городе. К отцу Фёдору никто не шёл в духовные чада потому что он юродивым был. И если верующие спрашивали у меня кто у меня духовный отец, а я отвечал что это отец Фёдор (имя не изменено), то от меня, как правило, презрительно отворачивались.
Люди почитали за святых кого угодно, но только не моего духовника. Ему я особо благодарен за то что он с первых же моих шагов в православной церкви бесцеремонно сорвал с меня «розовые очки» и принудил меня смотреть на реалии духовной жизни под неожиданным углом. Он был высокообразованным юродивым. Послушничал девять лет в Почаевской лавре, окончил Одесскую семинарию, и закончил Ленинградскую Духовную Академию. Во время моего общения с ним вышел на покой. Обладал прекраснейшей памятью. Читал невероятное количество духовной литературы и был в курсе всех книжных новинок того времени. Его вклад в моё личное духовное становление я не знаю даже как можно оценить… Он был для меня в полном смысле проводником в море НЕПРОСТЫХ понятий о православии. И он же, рекомендовал мне опасаться доверять тем кто пишет о духовной жизни, но не был прославлен церковью во святых. Помогало моему общению с ним ещё и то что я служил с ним в одном храме. На территории моих рассказов я неоднократно писал об отце Фёдоре, и здесь не буду повторяться, но более буду делать акценты на том что не озвучивал прежде.

58р2.jpg

(ПРОТОИЕРЕЙ ФЁДОР)
Мне непросто вспоминать об отце Фёдоре потому что с одной стороны он был до неумеренности простым, с другой же стороны, за внешней простотой его поведения укрывались неожиданные для меня стороны, которые я духовно осознавал, иногда лишь десятки лет спустя. Сбивало с толку его юродство, хотя юродствовал он достаточно мягко. Со стороны создавалось впечатление что он почти всегда был шумным и неспокойным, но за все годы моего общения с отцом Фёдором я ни единого раза не видел его в плохом смысле слова расстроенным, смущённым, о чём-либо излишне тревожившимся или же печальным. Чаще всего на его лице я видел след блаженной радости или же глубокой серьёзной вдумчивости, причём, переходы от бурно проявляемой радости к задумчивости происходили у него мгновенно. У меня создавалось впечатление что он непрерывно с кем-то внутри себя живо и невидимо общался, и если он проявлял свои эмоции, то делал это совершенно по детски. То что было у него на душе — то же самое было у него и на лице.
Детскость отличала его от всего священнического состава. Важность сознания своего священного сана и уж тем более представительный, молитвенно сосредоточенный вид на богослужениях или же в миру — были отцу Фёдору совершенно несвойственны.
Серьёзный вид и отец Фёдор — это было немыслимо и несовместимо. Верующие не уважали его за то что он почти всё время, или шутил и смеялся или разговаривал о несерьёзном, или же, он любил ставить окружающих его людей в такое положение при котором оставаться серьёзным было сложно.
Думаю, что каким-то особым образом он видел в людях их надмение и он просто не давал ей активно проявляться рядом с ним если к этому располагала обстановка. Если кто-то из верующих начинал что-то ВЕЩАТЬ о религии, то.., если рядом был отец Фёдор он мгновенно выводил вещающих из их воздушного настроения. Причём, он делал это даже в таких случаях, когда казалось бы делать это было бы не уместным. Будучи крепкого телосложения он не умел, а вернее он и не хотел, почти ничего говорить тихо. Если уж он начинал говорить хотя в половину силы своего голоса, то всех остальных кто был рядом уже не было возможности слышать потому что его громоподобный бас перекрывал всё. Иногда, по нескольку раз на дню, я то тут, то там слышал: «отец Фёдор, а можно потише?», но это было бесполезно. Если его просили говорить (или же петь на клиросе потише) он начинал говорить ещё того громче что вызывало неудовольствие и отца Фёдора побаивались. Конечно, многие рады бы были его остановить, да только не особо-то остановишь белого как снег старого священника потому что приходилось считаться с его положением и возрастом. Но, в то же время, отец Фёдор всегда был у кого-то да в подчинении и когда открыли в городе второй храм в котором начал служить я, маститого протоиерея, которому оставалось два года до выхода на покой перевели
под начало сначала одного, а потом другого молоденького настоятеля и было странно видеть отца Фёдора стоящим не на самом почётном месте среди священства годившегося ему по возрасту в сыновья и это, иногда располагало отца Фёдора к юродству.
Во время вечерней службы есть эпизод где священство выходит из алтаря со свечами в руках и нужно (как это требует устав) становиться не как придётся, но строго по старшинству. Настоятель должен был стать во главе. Справа от него должен был становиться отец Фёдор как старейший священник, ну и так далее. Но отец Фёдор, хотя и знал где и кто должен был стоять вносил намеренную путаницу. Делал глупый вид и начинал ставать, то но одно то на другое место что вносило беспорядок. Потом, когда общими усилиями, наконец поставят его куда нужно, он возьмёт да и отвернётся спиной к священству и начнёт разглядывать потолки и стены в храме туда сюда поворачивая головой и всем своим богатырски сложенным корпусом. Все священники стоят чинно, так что сразу их видно, что они сосредоточенны на молитве душой и телом соответствуя тожественности богослужебного момента. А отец Фёдор вёл себя как пятилетний ребёнок. Безусый настоятель сначала молча терпит, а потом терпение его наконец прекращается и он начинает делать вслух отцу Фёдору замечания. Отец Фёдор, вроде бы сделает послушный вид и станет как надо, а потом опять, то и дело начинает вносить какую-нибудь да сумятицу в воздушное настроение молодых иереев. Зачем он так поступал? Я не знаю.
Отец Фёдор почему-то любил делать иногда такое что никак не вписывалось в понятие верующий и благочестивый. Он не любил показушности и основным его качеством было стремление к смирению. О смирении он ЧАЩЕ всего говорил мне и напоминал. Даже самое первое его наставление мне, было — о смирении, но я не сумел понять его слов. Его слова показались мне соблазнительными и лишь когда прошло более двадцати лет и когда дьявол стал очень сильно нападать на меня, я вспоминал эти его слова с благодарностью за вложенную в них ИЗУМИТЕЛЬНО ТОЧНУЮ духовную мудрость. Помню, как он посмотрел на меня, как мне тогда показалось нервно и раздражённо, и вдруг неожиданно, и конечно же, как всегда громко, на весь храм (дело было после службы) сказал.
— Когда согрешишь говори слава тебе Господи, если бы не Ты, я бы ещё более согрешил!
«Разве можно благодарить Бога за сделанный грех?» думал я про себя не зная что ответить ему, молча глядя с недоумением на отца Фёдора, а он посмотрел на меня с сильным сожалением. Потом резко махнул на меня рукой, всем своим видом указывая мне на мою беспросветную безнадёжность.
— А…!!! Ничего ты не понимаешь! — быстро отвернулся от меня и ушёл.
Вот таким он всегда и был. Порывистый. Шумный. Благочестия внешнего не было в нём ни на один грамм. А однажды он поставил меня в полнейший тупик когда снял с себя протоиерейский крест и положив его на аналой громко на весь храм сказал.
— Я в туалет схожу. А ты смотри. Карауль крест. Видишь сколько на нём камней дорогих? С крестом в туалет нельзя ходить? Ты знаешь?
Я, конечно же был в смущении. Потупился, потому что литургия идёт, народу в храме полным полно, а он на весь храм.., да такие речи…
А отец Фёдор смотрит на меня и громко продолжает.
— Вижу ты не веришь… У нас тут лет пятнадцать назад с канона крест спёрли! Я пришел панихиду служить, а креста нет. Алкаши какие-то украли и пропили. Так что ты смотри, карауль крест и никуда не уходи пока я не вернусь.
Отец Фёдор потом это повторял несколько раз. Положит крест и нарочито шумно начинает просить меня чтобы крест «Не спёрли». Я привык и перестал этим смущаться.
Потом уже, когда я узнал его лучше и стал его духовным сыном, он вёл себя всё также шумно и порывисто, но это стало выражаться по другому. При встрече он, быстро хватал меня за руку, крепко сдавливал моё запястье и говорил.
— О!!! Сергей. Хорошо что я тебя встретил. Я тут такое прочёл в духовной книге!!! — и он начинал говорить. Это его возбуждение, судя по всему, было его естественным состоянием души. Он горел к Богу и делился со мной своим духовным горением очень и очень щедро, не взирая на моё различие с ним в физическом и духовном возрасте. Я у него почти никогда ничего не спрашивал о духовном по двум причинам, потому что он всегда начинал свои разговоры со мной сам и был наделён даром чтения мыслей. Если меня что-то беспокоило мне не нужно было спрашивать его ни о чем. Он просто смотрел куда-то не то вдаль, не то вглубь себя и ОЧЕНЬ точно отвечал мне на мои мысли, хотя вслух я его не спрашивал о своём затруднении. Поначалу я удивлялся его особенности видеть внутри меня всё до мелочей, а потом привык к этому. Иногда я подходил к нему сзади и он, хотя и не видел что это был я, нарочито не глядя на меня и не оборачиваясь ко мне говорил мне то что решало моё недоумение. А иногда, он подходил ко мне, брал за руку и наклонялся так низко что смотрел на меня снизу вверх и говорил такое что поражало меня во многих смыслах. Для него, как я в этом убеждался ни однажды, НЕ СУЩЕСТВОВАЛО моих внутренних тайн. Но вот что было более всего для меня приятным в общении с отцом Фёдором. Рядом с ним я НИ ЕДИНОГО раза не испытал чувства дистанции, но испытывал такую внутреннюю свободу и блаженство, которое я не испытывал никогда и ни с кем более. Обычно, если мне нужно было поговорить с кем-либо о духовном, мне приходилось внутренне собираться для того чтобы я вёл себя правильно, чтобы мне не сказать священнику чего-либо лишнего, но при разговорах с отцом Фёдором во мне рождалось удивительное и редкое чувство такой изумительной внутренней духовной свободы что я ясно понимал что с ним мне нужно было себя вести ТОЧНО также, как если бы я разговаривал с самим собой.
Конечно, вскоре после того как отец Фёдор почил, у меня появился другой наставник в духовном, монах Александр (имя изменено) и рядом с ним я тоже чувствовал внутреннюю свободу, но это было иное по качеству чувство, чувство более строгое и более серьёзное. Да и обстановка в период моего общения с отцом Александром была иная. Я встречался с ним один на один в охотничьей избушке в горах, да и в отличии от отца Фёдора, монах Александр был КРАЙНЕ неразговорчив. Отец же Фёдор очень и очень любил говорить о духовном. Он только о духовном и говорил, а когда я спросил его совета с чего мне нужно начинать изучение православия он принёс мне «Догматическое богословие» Зноско-Боровского , «Точное изложение православной веры» Иоанна Дамаскина и ещё какую-то книгу, за давностью лет не помню уже какую, и сказал что это берега знаний, что всё то что там написано, нужно знать и если я это не выучу наизусть, тогда ни о молитве, ни о духовной жизни я могу даже и не мечтать. А потом, когда я всё это прочёл и стал задавать ему уточняющие вопросы, он погрузил мой разум в глубину догматов открыв мне ИНТЕРЕСНЕЙШИЙ духовный мир, мир в котором переплетались такие глубины богословской и философской мысли, что православная догматика — до основания души потрясла меня! Богословская образованность отца Фёдора была изумительной и о высоте образования, которое давалось во времена СССР в Ленинградской Духовной Академии, свидетельствует такой факт.
Когда служил отец Фёдор, то свои проповеди он говорил не так как это делают большинство священников. Я не слышал от него ни единой горячей проповеди, не видел его говорящим на амвоне с крестом. Не было случая чтобы он эмоцианально в проповедях обличал грех, затрагивал приходскую жизнь или те острые вопросы что то и дело возникают в миру. Перед проповедью он смотрел на меня из алтаря (в те годы я нес клиросное послушание) и я знал что нужно делать. Брал широкий раскладной амвон и ставил его перед раскрытыми Царскими Вратами. И начиналось представление…
Отец Фёдор выходил с книгой. Неторопливо укладывал её на поставленный мной аналой и потом он (уж не знаю почему), но он довольно часто делал одно и тоже. Он медленно доставал очки, протирал их и ложил на книгу. Потом начинал искать по карманам носовой платок. В одном пошарит, в другом. Достанет его. Медленно и внимательно осмотрит на предмет чистоты, после чего ОБЯЗАТЕЛЬНО громко высморкается. Пауза молчания, естественно, затягивалась так что некоторое напряжение в храме даже нарастало, но отец не замечал вокруг себя ничего. Громко высморкавшись раза два-три, он, медленно засовывал платок в карман. Одевал очки и наклонялся к книге. Какое-то время молча думал и начинал читать — медленно, размеренно, еда ли не по слогам, как свойственно читать в начальных классах школы, но читал он всегда внятно. Создавалось впечатление что он ничего не мог сказать сам от себя. За его мнимую неспособность к самостоятельной проповеди его не уважали. А потом я понял в чём был секрет, потому что когда я хотел убирать аналой и стоял рядом с ним, мне был виден текст в который смотрел отец Фёдор. Оказалось что он не читал то что было написано в книге, но он говорил проповеди, время от времени лишь для вида, переворачивая листы книги и его смирение изумило меня. Текст его проповедей был выверенным, литературно отточенным, грамотным, с цитатами из Писания и с чтением по памяти тропарей богослужебного праздника. Подобных проповедей я больше никогда и нигде не слышал…
Я понимаю что в эпизоде что я опишу сейчас ниже и меня, и моего покойного духовного отца осудят не только многое верующие, но и многие священники, но я описываю здесь то что было на самом деле… описываю то что явилось для меня в 95 году сильным духовным шоком.
Как-то раз, отец Фёдор, исповедовав меня и во время моей исповеди говоря своё обычное «у меня такие же грехи как и у тебя» взял меня за руку и громко сказал.
— Не уходи!!! Стань здесь и слушай! Я тебе покажу как нужно исповедовать.
Ситуация эта меня, вполне естественно, сразу же напрягла. Я был мирянином и мне не хотелось, стоя рядом со священником слышать чужие грехи, но разве с отцом Фёдором можно было спорить? Он поставил меня у исповедного аналоя впился в меня строгим, до слёз жалостливо-болезненно грустным взглядом и я не посмел уйти с указанного мне места. Он подозвал пожилую женщину наклонил её голову к аналою, накрыл епитрахилью, быстро-быстро перекрестил её голову и не прочитав разрешительной молитвы оттолкнул её от себя.
— Иди причащайся.
Нервно подозвал другую и сделал тоже самое. Потом подозвал сразу же третью, потом четвёртую… Конвейер «исповедующихся» стал двигаться с немыслимой скоростью. Две-три минуты и «исповедь» была завершена. Женщины подходили к нему, наклоняли голову, отец Фёдор, демонстративно отвернувшись, вытянутой рукой крестил и отталкивал их от себя, сам же при этом громко разговаривал только лишь со мной одним.
— Видишь?! Я их даже не слушаю! В этом нет смысла! Ты думаешь здесь есть духовная жизнь?! — он показал на народ стоявший в храме. — Даже и не мечтай! Духовной жизни здесь нет. Ты должен это знать. Люди сами не знают для чего приходят сюда.
И потом, в спокойной обстановке, в последующие несколько месяцев моего частого общения с ним он, шаг за шагом, показывал и разъяснял мне в чём состоит НАСТОЯЩАЯ духовная жизнь. Он говорил мне что если я хочу спастись, то мне ненужно ни с кого брать пример, что мне ненужно идти тем путём которым идут большинство. Периодически напоминал о том что большинству современного священства нельзя доверять духовно по их малоопытности, но у любого священника можно и нужно исповедовать свои грехи.
Следующей книгой что он дал мне была «Настольная книга священнослужителя» Булгакова и он велел мне основательно изучить там всё, указав на то что в церкви не нужно НИЧЕГО и никого менять. Нужно менять ТОЛЬКО себя самого и никого нельзя осуждать.
Отец Фёдор учил меня сторониться всех, и за что ему я в настоящее время очень и очень благодарен, он с самого начала показал мне правильный путь, путь НЕПРЕСТАННОГО покаяния и путь недоверия самому себе. Он любил напоминать мне о том что «Путь в ад устлан благими намерениями», «Вот как увидишь себя хоть в чём-либо чистым и святым, знай — ты уже в аду». Он говорил мне о том что мне нужно было молчать: о духовном, о молитве, о покаянии, о смирении не меньше 20-ти лет. А потом, когда 20-ти летний срок пройдёт, тогда я могу уже и сам решать, можно будет мне с кем-либо говорить о духовном или же нет. На мой вопрос почему(?) я должен молчать о Боге так долго, он сказал: «Внутри тебя всё будет меняться», «Всё то что ты будешь считать в себе правильным, потом ты увидишь в себе неправильным», «Всё будет меняться и всё должно меняться, это нормально, но нельзя менять ничего из того что касается догматов и обрядов в церкви». «Ты молодой, и многого не понимаешь. Что-то в церкви тебе может показаться лишним или неправильным, но НИЧЕГО нельзя в церкви менять. Всё что нужно для спасения в церкви есть, потому что церковь основал и хранит Христос», «
Ничего нет более страшного для души когда кто перестаёт видеть грехи свои», «Самое опасное для духовника — когда он ведёт людей за собой, а не за Христом»
Отец Фёдор, также особенно старался отучать меня от однобокости религиозного мышления то и дело приводя мне примеры когда у святых отцов или в Писании говорилось что-либо различное, по одним и тем же вопросам, и от него, эта неприязнь к скороспелой однобокости религиозного мышления передалось и мне. Когда отец Фёдор видел кого-либо умничающим на духовные темы, он бесцеремонно и резко осаждал его или наводящими вопросами, или же иначе. Но я не брал пример с его модели поведения потому что во первых 20 лет молчал о духовном, а когда стал писать, то будучи человеком мягким «противился» умничающим лишь тем что они — переставали существовать для меня. Их слова и мысли становились как ничто. Я молился о них, но от общения твёрдо уклонялся.
.
Заключу свои воспоминания об отце Фёдоре в этой части рассказов, очень и очень важным его наставлением которое произошло так… Как-то я возмутился тем что срок моего молчания о духовном он назначил мне слишком долгим и я прямо спросил его, а нельзя ли духовно вырасти быстрее? И вот что протоиерей Фёдор ответил мне.
— Ты не знаешь Бога и не знаешь с чем имеешь дело, и долго это не будешь знать. Помни об этом.
Большинство духовных вопросов — НЕ ИМЕЕТ ответов. Ты можешь искать ответы в книгах и тебе, то и дело будет КАЗАТЬСЯ что ты находишь их, но пока Бог не даст тебе благодати смирения, ни я, ни книги не помогут тебе. Поможет лишь терпение. Если ты будешь терпеть, твоя душа будет меняться. Не будешь терпеть — погибнешь. Не спеши искать ответы о том что такое смирение и что такое настоящая молитва. Понять духовное невозможно пока ты не выстрадаешь его.
— Почему нельзя искать ответ в книгах, когда это советует святитель Игнатий? Вы же сами давали мне его книги!
— Ответ искать можно, но
не ищи ответы в своём уме. Ищи их в терпении. Если терпения хватит, увидишь что и смирение и молитва не такие какие ты представляешь, но они другие.
— Какие? — спросил я.
— Только опытом это узнаешь. По другому нельзя. Быстро можно только в прелесть впасть и неважно священник ты или монах. Вырасти духовно быстро никто не может. Впрочем, я слышал что один монах в нашей лавре духовно вырос за два дня. Он умер и два дня лежал без дыхания, а потом воскрес. Его потом многие спрашивали что он видел за гробом? Но он
никому ничего не отвечал. Он уединился и всю оставшуюся жизнь молчал, ни с кем не разговаривал, молился и плакал о грехах своих. Сергей, ты и сам должен понимать что я не смогу ничего объяснить тебе правильно, если ты сам не приготовишься терпеть в молитве и не будешь медленно меняться…
(краткое послесловие к рассказу об отце Фёдоре)
У людей с развитым воображением прочитавшим этот правдивый рассказ о моём первом духовном отце может создаться впечатление что отец Фёдор смирял людей направо и налево и был конфликтным, но это не так. Я не помню ни единого случая чтобы он вступил в явный конфликт с кем-либо. Из окружающих его людей, в силу его почтенного возраста с ним также никто не конфликтовал, а от молодых священников я слышал отзывы об отце Фёдоре самые положительные. Всем им было известно, что если возникала какая-то трудность в священнической практике, то нужно было подойти к отцу Фёдору и не было вопроса на который он не знал бы правильный ответ.
Конечно же, как и на большинстве больших приходов и в монастырях, среди священства и на нашем приходе изредка возникали серьёзные конфликты завершающиеся переводами священников с места на место и иное, но отец Фёдор никогда не принимал ничью сторону и я не слышал от него ни одного отрицательного отзыва о ком-либо вообще. Отец Фёдор был вне конфликтов. Если говорил о грехах, то всегда без имён, и если уж что его всерьёз интересовало, так это непрерывная ПОКАЯННАЯ молитва Иисусова, к которой он приучал и меня.

58р3.jpg

(МОНАХ АЛЕКСАНДР)
О монахе Александре у меня есть рассказ «Монах Александр» в разделе «Рассказы» сайт ЕдинстваРу и ему же посвящена восемнадцатая глава «Пустынник Александр» повести «Всадник над облаками» (седьмая часть) (этой главы нет в бумажном варианте этой повести). Тот кто не поленится, тот найдёт что-то о этом человеке там, но сведения о нём настолько скудные, что здесь я лишь повторю то что писал о нём ранее.
С монахом Александром я был в общении менее года, но этот отшельник сумел оказать наиболее сильное влияние на моё духовное становление.
Если первый мой духовный отец ввёл меня во вкус к литературному наследию православных святых отцов, то монаху Александру, которого я считаю своим вторым духовным отцом — необъяснимым способом удалось вывести меня из сложностей святоотеческих текстов, и этому не нужно удивляться. Не нужно удивляться тому что способным вывести из сложностей заключённых в духовных текстах написанных святыми отцами может — или, только лишь отшельник, или же тот верующий который любит внутреннее уединение со Христом более всего на свете.
Верующие, очень и очень разные все. Настолько разные что не высказать. С 90 года, так уж сложились обстоятельства, основной средой моего общения было священство и монашество. И если до периода моего близкого знакомства с людьми церкви у меня была иллюзия что вера делает всех как бы похожими друг на друга и даже в чём-то безличными, то сейчас я знаю это, по личному, почти тридцатилетнему опыту тесного общения.., что более РАЗНЫХ людей нежели священники и монахи — я в жизни своей не встречал. Они очень и очень разные.
Есть спортсмены. Есть простецы и есть имеющие по несколько высших образований. Есть художники и строители. Есть те кто любят работать с молодёжью и есть те кто укрывается и от молодых и от старых. Есть мастеровитые и есть такие которые кроме богослужений ничего не умеют. Особо отличаются бывшие военные. В то время когда было здоровье и я ездил по России и строил храмы, мне пришлось сменить более десятка приходов и три монастыря. Почти семь лет жил возле Дивеево где насмотрелся на монахов и на священство самого разного сорта племени, и, к сожалению, пришлось вдоволь насмотреться на сектантов позиционирующих себя православными которых вокруг Дивеево много. Видел я строгих и жестоких. Видел экзальтированных. Видел на удивление смиренных и мягких. Видел редких весельчаков, да и в большинстве своём наши священники любят шутить и ценят юмор, но я видел и таких из которых слова не выдавишь, хотя таких мало. Видел плохое и даже очень плохое, но о плохом я не пишу, потому что мне не хочется портить у людей впечатление о священстве и о монастырях. Монах же Александр стоит особняком.
Из всех православных кого я знал ни один не был похож на него. Иногда мне даже думается что он был, скорее ангелом нежели человеком, потому что метод его наставлений выходил за рамки здравого смысла… он учил меня настолько непостижимо, что об этом сложно писать.
.
Первое, что меня поразило, это сила его, в полном смысле этого слова ЧУДОТВОРННЫХ молитв.
Когда я шёл к его охотничьей избушке, то за несколько километров, ещё в начале пути к нему на мою душу опускалось удивительное спокойствие и душа моя сама начинала молиться. Всё тревоги мои куда-то сами собой уходили. При встречах с ним я пытался было что-то спрашивать о духовном, но какая-то незримая духовная стена делала безмолвным мой рассудок. Бывало так, что я планировал спросить его об чём-либо что казалось мне важным о молитве или иное, но когда я подходил к его избушке внутри меня возникало ПОЛНОЕ безмолвие.
Сила опускающегося внутреннего безмолвия была столь велика, что мне казалось что даже если бы я захотел что-то сказать ему или же спросить, то я не смог бы это сделать, потому что что-то сжимало мой мой ум, а потом, когда я уходил вниз, то ловил себя на том что мне было трудно говорить самое простое.
Приду в магазин, мне нужно спросить товар, а я не могу расклеить свой рот… Он словно смыкался, да с такой силой, что мне чисто физически было сложно разжать его для того чтобы я мог сказать первое слово.
А что я чувствовал когда оставался на ночь у него? Это было что-то!!! Не помню таких ночей чтобы я мог спать. Удавалось забываться лишь на полчаса-час под утро, но всю ночь душа моя молилась так — как нигде потом я не мог уже молиться, с таким постоянством и силой.
Рядом с монахом Александром я впервые почувствовал как могущественно может действовать благодать Святого Духа на тело. Было такое чувство, особенно ночами, когда я чувствовал словно некий властный могучий незримый ветер всю ночь непрерывно пронизывал меня насквозь, вызывая в моём теле смешанное чувство прохлады и горящего огня одновременно. И он мне — почти ничего не говорил.
Лучше любых слов меня учили его молитвы. Мне не нужно было читать проповедей о пользе уединения и о пользе молитвы, но то что я чувствовал рядом с монахом Александром настраивало меня на молитвенный подвиг. Это было невыразимое словами блаженство. Именно, после общения с отцом Александром я сказал сам себе, что тоже приду к такому же образу жизни как только позволят мне это обстоятельства. Уйду от всех куда подальше и найду меру такой молитвы, которая хоть отчасти, но будет близкой к силе его молитв.
Однажды я сказал ему о внимании на молитве, но он сказал что внимание неважно и что для молитвы достаточно ТОЛЬКО лишь двух КАЧЕСТВ — покаяния и усталости. Я возразил что святые учат тому что внимание важно, а он ответил что внимание ОПАСНО тем что оно сгубило тысячи гордых молитвенников и сгубит ещё немало душ и в будущем. Но я опять возразил ему, что без внимания молиться нельзя, что так учат святые, а он посмотрел на меня с грустью и сказал что покаяние невозможно без внимания, и если не будет покаяния и усталости на молитве, то такая молитва уже и не молитва…
Вот, чему важному научил он меня. Он научил меня ПЕРЕСТАТЬ цитировать святых отцов там где это было лишним. Научил смотреть на духовную жизнь ПРЕДЕЛЬНО просто и после встреч с ним я пошёл путём созерцания которому он научил меня своим примером и нечастыми наставлениями.
Если, до монаха Александра я лишь видел свет духовный через людей лучших чем был я, то он — буквально ввёл меня внутрь духовного мысленного безмолвия опытом, упростил мой ум и направил к посильному для меня подвижничеству совершаемому в многолетнем терпении. Но так как духовное созерцание сложно понимается большинством наших современников, о созерцании я планирую написать серию статей ссылка на которые есть у меня на этом сайте в разделе «Неожиданное православие» по мере набора этих текстов.
(Краткое послесловие)
Люди с развитым воображением могут подумать что если уж столько чудесного дал пережить мне Господь, то я люблю чудеса и всё особое, но это не так. Более всего я люблю спокойствие, размеренность и ровность в духовном, а всё необычное, всё сильное, и тем более экзальтированное меня страшит. Привлекает же дух покаяния. Привлекают богослужения которые стараюсь не пропускать ни единого раза, но по болезни не все службы могу посещать. Именно монах Александр впервые сказал мне эти слова: «В молитве — десять лет один шаг».
Время общения с этим удивительным человеком, ненамного старшим меня по физическому возрасту изменило меня очень и очень сильно. После встреч с ним я перестал любить мир. Покаянная молитва привлекла меня к себе — просто потому что я на опыте познал БЛАЖЕНСТВО и вкус молитвы покаяния. Это блаженство несравнимо ни с каким земным наслаждением и оно хорошо тем, что оно (если вести себя правильно) может стать устойчивым внутри кающегося. И нет ничего БЛАЖЕННЕЕ мира с Иисусом Христом, нет ничего СЛАДОСТНЕЕ единения с Богом Троицей.

Написать письмо или оказать помощь автору